На пальцах кровь – не затянулась рана.На шляпе у полковника ворона.Полковник отправляется на фронт,сражается с огромными жуками,явившимися давеча с Плеяд.Рвёт визитёров голыми руками;душа трепещет, а глаза горят.Полковник убивает, забывает,что убивает, духов вызывает.Любовница, жена и сослуживецв его палатке сутками сидят,зовут его то «гринго», то Володя.А больше ничего не происходит.
И новый день не отличить от ночи.И всё, что есть – амбивалентный почерк:округлый женский и мужской квадратный;то влево буквы клонятся, то вправо,по сложным траекториям скользят.Местами почерк неразборчив, правда.(Местами и читатель неразборчив.)Полковник пишет, плачет и хохочет…
Остановить полковника нельзя.
Дедушка
Они живут, но как-то понарошку,заводят разговоры или кошку,будильники. Гуляют без рубашки —она у них на всю семью одна —по стереоскопическим и плоскимдомам, стоящим на проспекте вязком,с которого вот-вот снесут киоски;уже снесли, осталось только два
обугленных, но тоже пригодятся, когда еврейский дедушка родится в песочнице, среди опавших дятлов, кошерных и не очень, и когда взойдёт аквамариновое солнце в окне, и ангелический Введенский в крылатой колеснице пронесётся, а может быть, введенских будет два,
что связано, конечно (смотрим выше),с количеством киосков. Эти виршипохожи на кренящиеся башни,растущие, не ведая стыда,из никакого, понимаешь, сора.И где бы стихотворца ни носило,вокруг него отборная сансараи неблагоприятная среда.
Что это значит? Ничего не значит…Семья и школа, выехав на дачу,забрасывают головы на плечи,как делают ударники труда,откладывая дрели и стамески,едва родится дедушка еврейскийпод капельницей, в кислородной маске,с ведёрком, полным колотого льда.
«когда в окружении мёртвых господ…»
когда в окружении мёртвых господВведенский спускается в садплаща прокурорского красный исподсмущает летучий десантлетучий десант обвиняемых душа в чём их вина состоит —об этом учёный поведает мужвысокий и желчный старикв руках его полный джентльменский набор:весы, кадуцей и кинжали каждое слово его – приговори сам он похож на кошмаркровавые вишни дрожат на ветрупод ними лежат мертвецыи доктор Моро не считает за трудупавших закутывать в цинка на горизонте, где ночь и Потеци слепеньких звёзд маячкипоследний живаго, боясь запотетьприсяжным втирает очки
Реинкарнация
Я посещал кружок метемпсихоза.Адвайту с Каббалою постигал.Под Розой Мира сидя, папиросукурил в окошко, тиснув портсигариз саквояжа спящего соседа,на лекциях по мыслящим жукам,дорогам духов и глаголам света,у Демиурга снятым с языка.
Похожий на больного Парацельса,висел преподаватель на ремне.Сложив большие руки на плаценте,скакал на лакированном коне.Мы рисовали бабочек на фильтрахпространственных и даже временных.А вечерами ели неофитов,но не реинкарнировали в них.
Земную жизнь зачем до половины?Мы не претендовали и на треть.Как говорят японские раввины,нет средства радикальнее, чем смерть.Всё – суета. И вот её вертепы,наполненные майей и виной;там пьют портвейн Свидетели Евтерпыза благосклонность девушки сенной.
Там каждый завсегдатай – соглядатай,а если и не каждый, что с того?Там проституток тискают солдаты,и плавает в растворе спиртовомгомункул с головою диплодока,заглатывая мамкиных сынков…Там нашим душам было б одинокобез бабочек и мыслящих жуков.
Реинкарнация–2
Мы продвигались медленно, но верно.Читали «Эпиграммы» Олоферна,учили марсианский и земной.Не знаю точно, рай или не рай, нопсихоанализ труден был спектральныйи слишком въедлив лектор волновой.
Я был душой с умильной мордой панды.А ты сидела за соседней партой(казалось, свет струится на скамью),сдувала с глаз сверкающую прядку.И я тогда откладывал тетрадкуи сочинял историю свою —
историю о жизни в смертном теле;о том, как скачет утром по постелиянтарный зайчик, вспыхивает какокно, в котором голая стоишь ты(то жуткой ведьмой, то цветущей вишней)и напеваешь: «Всё в твоих руках».