Марина не сопротивлялась —наоборот, наоборот.Откуда в ней такая вялость?Зачем Марине лишний рот?
И так ведь семеро по лавкам,два мужа – сварщик и еврей;болиголовая золовка,внучатый дедушка Корней.
Марина думала всю зиму,глотала пригоршни колёс…Скажи, зачем она грузину?Грузину нужен паровоз.
Сегодня здесь, а завтра там он.Совсем не дружит с головой.Через окно выходит в тамбур,из тамбура бежит домой.
«В смешных смирительных рубашках…»
В смешных смирительных рубашкахгерои едут на картошку.Глядят на силосную башнюсквозь запотевшее окошко;на лес, по плоскости наклоннойползущий в вязкое болото,на луг в испарине и коме,на холостые оборотысветила в дымке студенистой(оно заходит на посадку),на безголового горнистаи на бесхвостую русалку.Возможно, это детский лагерь.Возможно, буферная зона.Повсюду вымпелы и флаги,колхозники и робинзоныв смешных смирительных рубашках(родная, стало быть, кровинка),читающие по бумажкечужие реплики свои как…Автобус прыгает на кочках,играет в сумеречный ящик.И камер пурпурные точкисканируют героев спящих.
N
Эн жил на улице Случайной.Друзья его не замечали —у Эна не было друзей.Зато была жена-татарка,похожая на санитаркуи краеведческий музей;на сад, усталостью разбитый,на шкаф пустующий закрытый —напрасно дёргает скелетза ручку с этой стороны, ироняет слёзы накладные,и демонстрирует билетна койко-место. Из окна жевидны унылые пейзажи:то пустыри, то гаражи.Теперь, когда не стало Эна,все удивляются, наверно,в каких условиях он жил.А что их, собственно, задело?Есть миллионы версий демо,и в каждой Эн или не Эн,но тоже маленький и жалкийс эстонкой ли, азербайджанкой,а то и вовсе с Мэри Эннвсё тот же день проводит за двано превращается назавтрав скелет, сидящий на полу.Он хочет в шкаф, который заперт,прильнуть, роняя слёзы за борт,к жене, похожей на пилу.
«Человек выходит из контекста…»
Человек выходит из контекста,на душе легко, а в сердце пусто;в чемодане – старая невеста,почему-то пахнущая дустом.За спиною рукописи, кляксы.Впереди же чистый снежный ватман.И тоска бежит за ним, как такса,хвостик поджимая виновато.Человек идёт и забываетэпизоды, реплики и сноски.Человека много не бывает,всё равно – из плоти он, из воска,виртуален, подлинен, сновиден…Человеку нужен верный ракурс.Рушит ветер домики из литер,завывает в брошенных бараках.Человек не то чтобы подавлен,просто с места ходит он на место.И в его потёртом чемоданегромыхает старая невеста.
«Разберёшь и снова соберёшь…»
Разберёшь и снова соберёшьчеловека, музыку и дождь,впопыхах детали перепутав.То-то дождь похож на баламута,вместо шляпы – деревянный ковш.
Человек протёк в шести местах,что-то наподобие кустана плечах опущенных ветвится.Музыка выходит из больницы,некрасиво вывернув сустав.
Ты и сам немного странноват:за грудиной лампочка сто ватт,апокалиптические уши;нотный стан, а в капельницах рукмолодой взъерошенный канюкзамерзает под осенним душем.
«Ничего, бывает и не то», —говоришь ты, пряча под пальтомузыки испуганный комочек.И унылый город цвета ночинависает над тобой зонтом.
Босх
В деревне Босх живёт в глухом углу, онна самом деле – демон-домовой,взъерошенный, зловредный и угрюмый,и, кажется, не дружит с головойпрофессора с фамилией нерусской —не Джоуль, но похоже вроде как.Хозяйка дома не влезает в блузку,хозяин носит даму на руках;всё думает – куда её пристроить,сажает на кипящий самовар,пока башка профессорская стонет,выкатываясь с варварским «вар-вар»из-под стола на жёлтый лист газетный,что раздражает Босха, и тогдаон прислоняет голову к розеткеи смотрит как искрится бородапрофессорская; и спешит к мольберту,и высунув раздвоенный язык,рисует духов, брошенных в конвертор,и сад эдемский в яблоках глазных.
«В чёрной кошке все комнаты серы…»
В чёрной кошке все комнаты серы,даже если затоплены светом.На веранде сидят флибустьеры,их легко опознать по скелетам.Заливают про остров сокровищ,горлодёры и головорезы.А в прихожей привратник Петровичпьёт кагор на кушетке облезлой.