И тогда ангелок доставал портсигар.Мы дымили в окошко, к иным берегамотплывали на судне пиратском.И не важно, что судно тонуло в снегу —я полжизни торчу на ином берегу,сам с собой не могу разобраться.
Не могу разобраться с собой вообще.И не ангел, а ворон сидит на плече(а наклюкавшись, делает стойку).Говорит «ё-моё», добавляет про мать,предлагает гетеру… Да что с него взять?Значит так – сигарету и только.
«Ты примус починял, когда вошли команчи…»
Ты примус починял, когда вошли команчи,обвешанные скальпами, и вождьсказал: «Ну что ж, тебя в живых оставим, мальчик,но примус заберём и папу с мамой тож».А мальчик фанател от фильмов про индейцев,а мальчик умолял: «Возьмите и меня!»Но прочитал в глазах шамана: «Не надейся!» —и не заметил, как девятый разменялдесяток или что разменивают люди,когда болит спина и дубль зеркальный злит;и даже если ты свободен от иллюзий,добавочных свобод сюда не завезли.И только по ночам, во сне цветном и вязкомты мать опознаёшь в ещё не старой скво,и видишь, как отец летит в шаманской пляскенад трупами врагов, вигвамом и костром.Там скальпы напрокат и горизонт на вынос,там маленький дикарь, оставшийся тобой,сидит в густой траве и починяет примус,он в бой хотел, но вождь сказал: «Slow down, boy».
«Ты живёшь, не имея ни силы, ни воли…»
Ты живёшь, не имея ни силы, ни воли,лишь идёшь себе под материнским конвоемпо ветвистым туннелям отцовского сна.Отражаешься в зеркале (правда, отчасти).Держишь за ногу синюю птицу несчастья;птица злится и жалит тебя, как оса.
Ты кричишь. Просыпаешься старым, опухшим.Не поймёшь, что стряслось. Отправляешь за кружкойпривидение няни, а кружка-то вот:разлеглась на диване – устала, наверно…Возвращается няня с бутылкой портвейна,говорит, что с девичества здесь не живёт.
Не живёт вообще, ибо всё это майя,даже ты и твоя энергичная мама,городская квартира, гигант-эвкалиптв заоконном пейзаже, что рад развалиться…Остаётся лишь чёртова синяя птица,да и та, как присмотришься, еле стоит.
«Студенты едут в университет…»
Студенты едут в университет,сидят в аудиториях, мечтают.Сквозь бреши окон прибывает свет,слепит студентов, мысли их читает.Он тоже был прекрасным, молодым —давным-давно, ещё до трилобитов;окутывал порталы чёрных дыр,сиял во тьме и воскрешал убитыхв междоусобных войнах нефилим…Теперь он стар и многого не помнит.Смеясь, студенты следуют за ним,точней сказать, преследуют упорнопо улицам, свернувшимся в клубок.Свет набирает скорость, ускользает.Он знает эти игры назубок.Студенты только думают, что знают.
Молодость
ещё восьмидесятые шумятперевалив за собственный экватори ходят депрессивные трамваи(им как-то больше нравилось в депо)и ты стоишь в немыслимой варёнкеу кооперативного киоскаи куртуазно куришь Беломори безобразно скалишься при этомхудой брюнетке в дырчатых чулкаха в голове грохочет перестройкаи сессия считай что на носу…
преподаватель скажет: это двойкаи ты очнёшься в сумрачном лесу
Окно
Окно в любую сторону моглооткрыться; стоя посреди двора, в двухшагах от цилиндрической ракеты,перевозившей Павлика на Марс,а Свету со Снежаной на Венеру,оно такие вытворяло штуки,что лучше не смотреть, но ты смотрел.Ты – кролик, зачарованный удавом,а может быть, один из четырёхдраконов-попугаев, пролетевшихнад озером из пурпура… Нет, ты —старик с лицом, похожим на алоэ,бредущий сквозь метель из мотыльковпод куполом воздушно-паутинным…
И дни тянулись вслед за старикоми время скарабеями катили.
«Бывало, в детстве мать поставит в угол…»
Бывало, в детстве мать поставит в угол,а ты и рад стоять в глухом углу,обнять воображаемого друга,вовлечь его в волшебную игру.Едва заметны паутинки трещин,но за любой скрывается портал.Там города крылатых синих женщини крупного рогатого скота(мужчины это или не мужчины,скорее, черти в образе быков).Там катятся по дну сырой лощиныколёса лун. И чёлка облаковклубится над глазами херувима(о херувимах ты тогда не знал).Там снежный Овен вышел из овинаи смотрит в херувимовы глаза.Вы орка выводили на прогулкуи пили виноградное вино;крошили ароматнейшую булкукрылатым дамам (смотрим выше), носпугнул воображаемого другаволчок кошмара, впившийся в бочок:мать в комнату, а там, забившись в угол,пускает слюни ветхий старичок.