Деревня
Там, на речке, придуманной кем-то,ловят рыбу бухие кенты.Пахнет воздух сырою плацентой.Распускаются в небе цветыголубые с зелёным отливом.Дом на сваях бредёт по песку.А внутри человечек плешивыйрубит мясо любимому псу.Неказистый совсем человечек,от горшка не видать ни вершка.Пёс кладёт ему лапы на плечи,валит на спину, дурья башка.Есть другие, конечно, дома там:в тех бранятся, а в этих молчат.А на пристани чёрт бородатыманекдотом смущает девчат.Вылезают кенты из байдарки.Перегаром разит за версту.Затаились ликантропы в балке,ждут, когда отлучится пастух.«Третий год провожу как в бреду яв этих гиблых местах… Без обид,отпусти меня в город, колдунья!»«Отпускала уже, – говорит. —Ты уехал и сразу вернулся.Сел на стул, покачал головой,сам не свой – ни костюма, ни пульса.Я заплакала, крикнул: не вой!»
«Потемнели листья виноградные…»
Потемнели листья виноградные.Трижды выпал дождь из саранчи.Толстые опричники прикладамивыбили всю душу из печи.Вот тебе и небо карамельное,небушко ванильное твоё.Помнишь, мать звала тебя Емелею,наполняла тазик до краёв?Мыла, приговаривала, сыночка,быть тебе наездником печным.Где ты, мама, бабочка, кровиночка?Отзовись, родная, не молчи.У царя семь пятниц на неделе – он,даже если милует, казнит.Смотрит из окошка привидение,вывалив раздвоенный язык(не поймёшь – принцесса ли, кикимора).Щука же ершонка потрошит;наврала с три короба и кинула…
Видишь, мама, печка без душиползает на брюхе каракатицей,дыма околесицу неся,а устанет – по наклонной катится?Вот тебе и сказка, мама, вся.
«Где два волка – степной и морской…»
Где два волка – степной и морской(вариант: мизантроп и ликантроп),тот с цинизмом, а этот – с тоской,ставят жизнь на краплёную карту,ибо что в этой жизни, чтоб имне поставить родимую на кон?Бутафория, матрица, дым.А на большее кот не наплакал.Над оврагами стелется пар.Горизонт заслоняя, клубятсяоблака из овечьих отар.Эти овцы волков не боятся.Эти овцы, коварны и злы,пастухов затоптали намедни.А в деревне козлы не козлы,но заблеяли, слышишь, к обедне.Мечут вороны перья-ножи.Выползает из логова кобра…Спрячься, Серый, и карты прижмипоплотней к выступающим рёбрам.
Медведь
Ой да шёл я, куда не знаю, глаза пусты.Видел кладбища и вокзалы, леса, мосты.А была у меня одна, да спала со всеми.А любила меня другая, забыл как звать.Затянулась петля тугая, не разорвать,да на шее, от пыли серой.
Вот пришёл я, когда не помню к кому домой.Загулял в том дому по полной, очнулся – ой,две зазнобы мои сидят, а глаза-то лисьи.Я под стол, а они когтями меня из-под.Так и клацают челюстями, тоска берёт,как посмотришь на тёмно-красные морды-лица.
И одна говорит: «Мишутка, иди ко мне».Может, это такая шутка, а может, нет.А вторая то зубы скалит, то шкалик ставит.А и сам я медведь медведем, твою же мать!Выпил шкалик-то и соседей пошёл шмонать,да споткнулся и повалился в густой кустарник.
«Как сплавлялись мы на плотах от истока к устью…»
Как сплавлялись мы на плотах от истока к устью.Как искрилась вода на солнце, а ночью пела,прячась в водорослях, русалка о светлой грусти,только грусть не бывает светлой, а зависть – белой.Я своими глазами видел и грусть, и зависть:тело серое, руки длинные у обеих.Как грозил нам пестом серебряным лунный заяцпо-над лесом тысячемачтовым, корабельным.Только кто же его боится, зверька смешного?А была у меня сестрица – Марина, Анна?Вот нырнул я с плота и вижу – за тюлем шторыбьёт хвостом по воде дивчина с лицом румяным.Говорит: «Не тушуйся, братец, входи, не съем же», —и хохочет, а у самой-то язык двоится…
Да не вру я! Подай-ка лучше ушицы свежей;мне ещё не одну неделю по дну тащиться.