Последовала «трагическая» пауза, тетушка достала кружевной платочек и картинно вытерла совершенно сухие глаза.
- С тех самых пор, как ушла моя сестра – твоя мать. И все заботы о тебе легли на мои плечи.
Слово «ушла» она произнесла так, будто это была пощечина.
Габриэль тут же напрягся, его рука, еще минуту назад расслабленно лежавшая на подлокотнике кресла, чуть дернулась, будто он хотел встать, но передумал.
Они ждали. Что я начну извиняться. Так же как было раньше, как должна была делать всегда, по их мнению.
Но я не опустила глаз. Не стала лепетать «простите». Не сделала вид, что ничего не произошло. Я спокойно смотрела на гостей. Гостей моего дома.
И видела, что все это лишь маски. Альбина не просто злится, она боится, что что-то пошло не так, как она планировала. Она видит, что я веду себя не так, как она привыкла, что меня уже не получается контролировать одним упоминанием сестры. Боится, что ее правила в этом в этом доме больше не работают.
А еще я видела Габриэля. Как он зависит от каждого ее слова. Как его безвольное лицо мгновенно меняется, когда мать повышает голос. Как он не решается даже глоток чая отпить, пока она не разрешит. Нет, никакой он не ловелас, как показалось сначала. Он просто тень. Ее тень.
Альбина, видя, что ее привычная манипуляция не сработала, на мгновение замерла. Та самая секунда, когда маска сползает, показывая истинную суть. Но тут же госпожа Делари собрала ее обратно. Только это уже был не «величественный вид», она практически бросилась в атаку.
- Ах, Надин, дорогая, - протянула тетушка, поднимаясь с кресла так резко, что чашка с чаем едва не опрокинулась. – Ну что за беспорядок ты устроила в доме?
Ее пальцы, тонкие и сухие, словно неживые ветви, указали на гостиную.
- Все эти гирлянды… Эти нелепые тыквы… - Альбина повернулась к окну, за которым ветер все еще гонял по дорожке сухие листья. – А во что превратился сад! Вы что не в состоянии нанять приличного садовника? Или ты просто намеренно устроила этот балаган?
Габриэль фыркнул, закидывая ногу на ногу.
- Мама, ну она же такая неумелая, - сказал он, поддерживая мать. – Всегда была такой. Ты же помнишь.
- Надин, милая, - продолжала тем временем Альбина, подходя ближе ко мне. Ее голос звучал обманчиво мягко. – Ты всегда была неуместной. Очень плохой хозяйкой.
Женщина коснулась пальцем края стола, будто проверяя, нет ли пыли.
- Тебе явно не под силу управлять поместьем. Ты даже не можешь справиться со слугами, - ее глаза скользнули по Анне и Элинор, которые стояли у дверей, молча.
- Но не переживай, - тетя положила руку мне на плечо, пальцы ее были холодными, как будто ко мне статуя прикоснулась, а не живая женщина. – Я здесь, чтобы помочь тебе.
Габриэль поддакнул, но вставать так и не стал.
- Ты одна не справишься, - добавил он, пожимая плечами.
Не спрашивая разрешения, Альбина вдруг резко развернулась к Анне и Элинор, все еще стоявшим у двери.
- Ты! – палец тетушки, как кинжал указал на Анну. – Повариха! Останься здесь. Я продиктую тебе новое меню. - Она сморщила нос, будто чуяла что-то отвратительное. – А то сейчас здесь пахнет, как на скотном дворе.
Взгляд женщины метнулся к Элинор.
- А ты, горничная, поторопись! Иди приготовь покои для нас, - она оглядела гостиную с презрением. – Пожалуй, мы останемся на несколько дней. И чтобы все было как положено.
«Как положено», - мысленно фыркнула я. Да у нее же руки дрожат, когда она произносит эти слова. Боится, что кто-то заметит. Боится, что этот дом – не ее кукольный театр.
Что ж, на счет покоев. Кажется, я знаю, что можно предложить «любимым» родственникам. Комнаты, в левом крыле поместья, на чердаке. Те самые, что мы еще не успели отремонтировать. Где половицы скрипят, словно это мартовские кошки концерт устроили, а через одинарное стекло им подпевает холодный осенний ветер.
Что же касается меню. О, да, подсыхающий хлеб и чай без сахара – самое то для гостей, которые не умеют стучаться.
Напряжение сгущалось, как кисель у Анны на кухне.
Мой дом – мои правила