— Чудеса, если только не врете. Ну хорошо-с. Я вас слушаю.
Не в пример Мите, комиссар очень коротко и толково изложил свою просьбу. Холщевников не перебивал и только недовольно крякал, от чего дребезжала мембрана.
— М-да! — сказал он наконец. — Черт дернул меня взять трубку. Все как нельзя более некстати… Вы вольны считать меня бессердечным чинушей, но должен сообщить вам, что сегодня у меня выходной день. Первый выходной с начала Великой Отечественной войны. Согласован аж до самого Военного Совета. У меня сейчас находится мой почтенный друг Юлий Абрамыч Штерн и небезызвестная вам Прасковья Павловна, мы с превеликими трудами растопили печку и намерены предаться доступным в нашем возрасте порокам — сиречь пьянству и азартным играм. Разопьем бутылочку шнапса и засядем в преферанс. Я понимаю, вам, как политработнику, эта картина омерзительна, но мы — живорезы, люди, как известно, отпетые.
Митя обмер. Это был отказ.
— Значит, на вас не рассчитывать? — спросил Ивлев очень спокойно. — Так я вас понял?
— Вы меня поняли совершенно правильно. — Холщевников заговорил вызывающе, — по-видимому, он начинал сердиться. — Мы не в пустыне и не в открытом море, в каждой части есть свои штатные врачи… Вы, конечно, сейчас начнете про воинскую присягу и прочее. Это все будет напрасно. Мне шестьдесят три года, и если я не буду отдыхать хотя бы раз в шесть месяцев, меня хватит кондратий посреди операционной, что даже и с государственной точки зрения невыгодно…
— Порядок, — сказал Ивлев, прикрыв трубку ладонью. — Начал грубить и жаловаться — значит, скоро сдастся.
— Насчет воинской присяги — и в мыслях не было, Федор Федорович, — сказал он в трубку. — Вы большой человек, мне ли вам указывать. Но уж коли на то пошло — позволю себе напомнить вам другую…
— Какую? — настороженно спросил бригврач.
— Факультетскую. Присягу медицинскому факультету. Припоминаете?
Наступило грозное молчание. В трубке что-то потрескивало, затем раздался щелчок, похоже было, что бригврач положил трубку на рычаг. Но Ивлев упорно ждал. Через минуту резкий тенор (вероятно, Штерн) спросил:
— Транспорта у вас, конечно, нет? Хорошо, давайте адрес. Адреса тоже нет? Прелестно. Так что же, назначим рандеву? Нам нужно пять минут, чтоб залить печку и собраться…
Оставив комиссара уславливаться насчет рандеву, Митя понесся в лазарет.
Каюров по-прежнему был без сознания. Его переложили на кушетку и разули. Доктор Гриша сидел рядом на низенькой скамеечке и держал его за руку. Судя по лицу Гриши, пульс у раненого был неважный.
На вошедшего Туровцева Гриша посмотрел со страхом и надеждой.
— Не падай духом, Григорий, — сказал Митя. — Сейчас здесь будут Холщевников и Штерн.
Самому Мите эти имена мало что говорили. Но для военфельдшера это были боги, небожители. Он чуть было не брякнул «врешь», но удержался, вспомнив Горбунова: командир не терпел таких бессмысленных восклицаний.
— Операционную вымыли? — деловито осведомился Митя.
— Моют. Грязищи, как на угольной барже.
— Что тебе еще нужно, доктор?
— Кислород.
— Много?
— Баллон.
— Ясно. Еще что?
— Много горячей воды.
Мптя задумался.
— Горячая вода должна быть в машинном отделении. Выясню. Дальше?
— Полный накал.
— Труднее. А этот тебе не годится?
— Смотря для чего. Чтоб зарезать человека, так даже слишком светло.
— Ладно, не злись. Сиди здесь камнем. Жди. Я все сделаю.
Окрыленный удачным началом, Митя побежал в машинное отделение. Спустившись по узкой и крутой железной лесенке в корабельную преисподнюю, теплую, влажную, пахнущую горячим маслом, он сразу попал в окружение. Каким-то непонятным образом все корабельные «духи» уже знали, что на «Онеге» будут оперировать минера с «двести второй». Туровцева обступили люди в промасленных робах, с лоснящимися от жирной копоти лицами. Ему улыбались, как старому знакомому. Подошел, вытирая руки о паклю, инженер-механик плавбазы Бегун.
— Чем могу служить? — спросил он не очень приветливо.
— Нужна горячая вода.
— Башилов, дай пар в душевую машинного отделения…
— Не годится, — сказал Митя.
— Надо подать в лазарет?
— Обязательно.
— Ведрами натаскаем.
— Это уж лучше.
— Товарищ старший инженер-лейтенант, разрешите, — сказал тонким голосом самый юный и чумазый из «духов».
— Ну, ну, Мамкин?
— А что, ежели воду согреть здесь, а подать в нос по магистрали? Под давлением.
— Молодец, салага, — сказал Бегун. — Позовите-ка сюда старшину трюмных.
— Левчука к командиру БЧ-5!
Побежали за старшиной. Старшина явился встревоженный. Это был толстяк — явление по блокадным временам редкое.
— Мамкин, повтори, — сказал Бегун.
Мамкин повторил. Старшина выслушал его молча и не выразил ни восторга, ни порицания.
— Тьфу ты, идол! — не выдержал кто-то. — Ну что глазами хлопаешь?
— Соображаю, — сказал старшина обиженно.
— Давай побыстрей проворачивай.
— Быстрей не получается…
— Что, смазка загустела?
Старшина отмахнулся. Соображал он примерно минуту, выяснилось, что минута — это много времени. Наконец спросил:
— Когда надо?
— Через двадцать минут.
Старшина подумал еще.
— Сделаем.
У Мити отлегло от сердца.
— Что тебе еще надо, лейтенант? — спросил Бегун. — Говори сразу.
— Нормальный вольтаж.
— Большой генератор запускать не буду. Ладно, не расстраивайся, — сказал он мягче, увидев, что Туровцев пошел пятнами. — Пойдем потолкуем с электриками.
В генераторной было тихо, полутемно и прохладно, как в церкви. Цветные контрольные лампочки бросали лампадные блики. Укрытый брезентом большой генератор походил на огромное толстокожее животное, погруженное в глубокую спячку. Зато находившийся тут же маленький движок выбивался из сил, он шелестел и шаркал латаным ремнем, то сердито искрил, то принимался петь — ему было явно не под силу напитать энергией огромную «Онегу».
Стоявший у распределительного щита дежурный электрик обернулся. Худое веснушчатое лицо краснофлотца показалось Мите чем-то знакомым.
— Вот что, Деменков, — сказал Бегун. — Нужно дать в лазарет нормальный вольтаж.
Деменков кивнул: понимаю.
— Надолго вам? — спросил он Туровцева.
Митя почесал в затылке. Об этом он не думал.
— Ну, не меньше чем на час, — ответил он не слишком уверенно.