– Мне пора, – говоришь ты. – У меня одно дело в восемь.
Он прищелкивает языком, улыбается.
– Поднимешься в номер? – говорит он.
– Мне пора, – повторяешь ты.
Он провожает тебя к машине и, пока ты нащупываешь в кармане ключи, целует тебя. Длит поцелуй – хватает тебя за руки, пропихивает язык тебе в рот. Твое тело каменеет. Ты не сопротивляешься, но и не поддаешься. Ненадолго вылетаешь за пределы собственного тела и видишь себя, почти комедию ваших несовпадающих либидо. Потом он отпускает тебя, кажется, так и не заметив, что ты ничего не чувствуешь. Вручает тебе карточку, отпирающую дверь, и сообщает, в каком номере остановился, – на случай, если ты передумаешь.
Ты доезжаешь до ближайшей парковки, вываливаешься на клочок травы. Падаешь наземь в позе эмбриона, глубоко, со свистом втягиваешь в себя воздух. Твоя машина мигает аварийкой, медный отблеск мечется по траве: вот он есть, и вот его нет.
Дом иллюзий как секс и смерть
В июне ты едешь из Айовы в Сан-Диего, в Калифорнийский университет, на семинар по литературным жанрам. По пути останавливаешься в Беркли, где когда-то жила. Оставляешь чемодан у подруги и идешь ужинать с бывшим бойфрендом.
Подвыпив, рассказываешь ему о ней и о Доме иллюзий. Он слушает внимательно, взгляд его мягок и добр. Так приятно снова встретиться с этим парнем – до боли в сердце. Ты понимаешь, что тосковала по нему, потому что причины вашей неудачи как пары так просты, так ограниченны. Даже колоссальная боль расставания была нормальной (пусть и грустной) частью жизни, как сломанная нога или увольнение с работы.
Ближе к концу ужина ты предлагаешь пойти куда-нибудь выпить, но, выйдя на улицу, вспоминаешь, что в этих местах бары закрываются очень рано.
– У меня полно бухла дома, – говорит он. Интонация сдержанная, но краешком губ он улыбается тебе. Сердце и вагина пульсируют в унисон.
Ты отправляешь текстовое сообщение подруге, у которой остановилась. «Все понятно, – пишет она в ответ. – Веселись. Позавтракаем утром вместе?»
Бывший бойфренд жестом приглашает тебя в автомобиль, дожидавшийся на улице: до смешного маленький кабриолет. Ты смеешься от удовольствия.
– У тебя кабриолет? – вышло как-то неправильно, и ты повторяешь эту фразу несколько раз, меняя интонацию: – У тебя кабриолет? У тебя кабриолет?
Наверное, ты уже немножко пьяна.
– Опустить верх? – спрашивает он.
– Ну да, – говоришь ты.
Он заводит машину, ты откидываешься вместе со спинкой сиденья и из этой позиции любуешься Беркли, а потом Оклендом: верхние здания попадают в поле зрения, и тучи на небе, и звезды в разрывах между ними. Машина мчится так быстро, что тебя охватывает восторг, ты могла бы умереть прямо сейчас, и это было бы чудесно. Ты слышишь собственный смех – и твой спутник давит на газ.
У него дома ты чешешь голову его кошки. Он наливает вам обоим выпить, и вы усаживаетесь друг напротив друга.
– Я скучал по тебе, – говорит он.
Я сама по себе скучала, готова ты сказать. Но не говоришь.
– Я тоже скучала по тебе, – говоришь ты. – В смысле, обычно я по мужчинам не скучаю, но по тебе – да. Я рада, что мы были вместе.
Ты седлаешь его, целуешь, потом, когда ты стоишь в ванной и пытаешься отмыть волосы от спермы, он что-то говорит из-за двери.
– Что? – спрашиваешь ты, открывая дверь.
– Все будет хорошо, – говорит он. – У тебя все будет хорошо.
Ты называешь его чудаком и возвращаешься к раковине. Суешь голову под кран. Но когда ты снова смотришь в зеркало, слегка улыбаешься.
Ты завтракаешь с подругой, у которой собиралась остановиться, рассказываешь ей про эту ночь. Тебе так хорошо, говоришь ты. Как будто ты теперь в ладу с собой, что-то в этом роде. На следующий день огонь дотла выжигает ее дом. Твоя подруга цела, но гостья одной из ее соседок погибла. По пути из города, на юг, через Калифорнийскую долину, ты представляешь себе, как пожарные инспекторы извлекали бы твои горячие косточки из пепла. Воздух сух, на шоссе сплошная пробка, зато на мили и мили простираются сады. Льется золотой свет.
Дом иллюзий как поворот сюжета
В Сан-Диего ты пишешь, пьешь скотч, подолгу прогуливаешься вдоль берега и вылавливаешь длинные, точно кнуты из телячьей кожи, ламинарии. Регулярно, через день, общаешься с Вэл. Однажды она спрашивает, можно ли присоединиться к тебе, когда ты поедешь обратно в Айову.
Ты забираешь ее в Лос-Анджелесе. Она прекрасна, ее волосы треплет ветер, вы обе садитесь в машину и едете. Ты включаешь Бейонсе – «Лучшее, чего у меня никогда не было» – и мчишь к Большому каньону. Вы добираетесь туда почти на закате, ты ведешь ее к самому краю, вы говорите о древности и сути всего этого. Сделанный там снимок – из твоих любимых: Вэл смотрит в огромную расселину, которую дюйм за дюймом прорубали в земле вода, ветер и время. Ее рот широко раскрыт, темные кудри развеваются вокруг лица.