Она хранила письма в сундуке, рядом с белым платьем, и каждый вечер доставала их, чтобы перечитать. Но всё чаще, глядя на чернила, её мысли уносились к другому. Ей казалось, что, если бы он писал, слова были бы совсем другими: живыми, полными света.
Анна складывала их одно к другому, аккуратно перевязывая лентой. Но в сердце с каждым разом росла пустота. Она отвечала мужу — вежливо, осторожно, рассказывая о доме, о дочери, о саде. Но ни в одном письме не было того, что терзало её душу: признания, что она ждёт не только его вестей, но и тех, которых, быть может, никогда не получит.
С каждым днём война втягивала деревню всё глубже. На улицах становилось пусто, мужчины уходили один за другим. Женщины оставались у плуга, у станка, у печи. Вечерами они собирались у ворот и делились новостями, надеясь услышать хоть что-то хорошее.
Анна же сидела у окна и ждала почтальона. Шаги по улице, скрип калитки — и сердце её замирало. Она тянулась к вестям не только от мужа, но и к призрачной надежде: вдруг письмо будет от него, того, чьё имя она никогда не называла вслух.
Но почтальон всегда приносил только короткие, сухие строки фронтовой жизни. И каждый раз Анна складывала новое письмо к остальным, как камень на камень в невидимую стену, которая постепенно вырастала между её душой и настоящим.
Зима накрыла деревню ранними снегами. Поля и улицы замерли под белым покрывалом, и тишина стояла такая, что даже скрип ворот звучал, будто выстрел.
Анна жила теперь в ожидании писем. Каждое утро она выходила на улицу, словно случайно, и встречала почтальона. Он шёл, согнувшись под тяжестью сумки, и женщины выбегали ему навстречу. Кто-то получал треугольник, кто-то уходил с пустыми руками и слезами на глазах.
В первые месяцы письма мужа приходили регулярно. Он писал о том, что стоит на позициях недалеко от фронта, о сослуживцах, о нехватке хлеба. Писал коротко, без подробностей, словно отчитывался перед ней. Анна читала и отвечала: рассказывала о дочери, о саде, о том, что печь дымила и крыша протекала. Но когда она откладывала письмо, в душе оставалось странное чувство — как будто между строками зияла пустота, в которую уходило всё её тепло.
Иногда она садилась у окна с тетрадкой и писала другие строки — те, которые никогда не отправит.
*«Ты мне снишься каждую ночь. Я не знаю, где ты теперь и жив ли. Но если бы письмо дошло, я бы сказала: я помню твой голос. Я храню его во мне, как самое дорогое». *
Эти страницы были её тайной вселенной. Слова рождались из тоски и нежности, они дрожали на кончике пера, как маленькие живые существа. Она писала, не отправляя: «Если бы ты был рядом, я бы сказала тебе всё. Но этого нет. Я держу тебя в себе». Каждая строчка была словно дыхание, которое помогало не сойти с ума в этом мире, где почтовый треугольник становился единственным мостом между жизнью и смертью.
Эти страницы она складывала в сундук, рядом с белым платьем. Там же теперь лежали и фронтовые письма мужа. Два мира, два голоса — один настоящий, другой выдуманный — переплетались и мучили её душу.
Соседки говорили:
— Тебе повезло, что муж твой жив и пишет. А у меня уже месяц ни строчки…
Анна кивала и молчала. Ей стыдно было признаться даже самой себе: она ждала не только мужа. Она ждала невозможного.
С каждым днём в деревне становилось тяжелее. Женщины брались за мужскую работу: запрягали лошадей, пахали землю, носили воду. Вечерами они собирались вместе, шили рукавицы, вязали носки для фронта. И всё же разговоры всегда возвращались к одному — к письмам. Каждая жила надеждой получить треугольник.
Анна тоже ждала. Но чем дольше длилась зима, тем сильнее холод проникал в её сердце. Муж писал всё реже, его строки становились короче, жёстче. В последнем письме он сообщил: «Будем переброшены ближе к линии. Не волнуйся. Держись».
Она перечитывала эти слова много раз. «Не волнуйся». Как можно не волноваться, когда каждый день приносил похоронки? Почтальон нёс их всё чаще, и весь переулок замирал, когда он останавливался у чьих-то ворот.
Анна понимала: любая бумажка в конверте могла стать последней весточкой. Но в глубине души она чувствовала и другое — что где-то есть ещё одно письмо. Не написанное, не полученное, но существующее только для неё.
В долгие зимние вечера, когда дочка засыпала, Анна садилась у печи и смотрела на огонь. Пламя вспыхивало и гасло, точно сердце, которое бьётся, но не находит ответа.
Анна сидела у печи, глядя на мерцающий огонь. Пламя отражалось в её глазах, и ей казалось, что оно знает её тайну. Оно вспыхивало и гасло, точно сердце, которое бьётся, но не находит ответа. Дочь спала рядом, и её ровное дыхание стало единственной опорой в этой буре мыслей. Анна тихо шептала: «Я держусь. Я должна держаться ради тебя, Марийка».