Иногда ей казалось, что дом шепчет ей, стены хранят её тайну. Она прижимала к груди письма мужа, но в мыслях звучал другой голос. И это молчание — между ней и миром — становилось всё тяжелее.
Весна пришла поздно. Снег таял неохотно, дороги раскисли, и грязь казалась бесконечной. Но вместе с первыми проталинами у людей снова оживала надежда: может быть, зима забрала худшее?
Анна ждала писем. Теперь они приходили всё реже. В марте — одно. В апреле — ещё одно, короткое, словно наспех вырванное из блокнота. В нём муж писал только: «Жив. Скучаю. Береги дочь». Ни подробностей, ни теплоты.
Она перечитывала эти строки до дыр и чувствовала: расстояние между ними растёт. В её памяти он становился чужим, отдалённым, словно тень человека, которого когда-то знала. И вместе с этим в сердце всё сильнее оживало другое воспоминание — лицо того мужчины, с которым её судьба пересеклась однажды и навсегда.
Анна знала, что мысленно она принадлежит другому. Каждый раз, когда читала письмо мужа, в голове мелькало лицо того мужчины, имя которого нельзя было произнести. Она ощущала, как душа разрывается на два мира: долг перед мужем и невысказанная, запретная любовь, которая согревала её сердце и мучила одновременно.
Иногда ей казалось: стоит закрыть глаза, и она снова услышит его шаги на мостовой, почувствует лёгкий наклон головы, взгляд, в котором было больше тепла, чем во всех письмах мужа. Она знала, что это греховная мысль, но удержать её было невозможно.
Деревня жила в тревоге. Каждый день приносил слухи: то сосед погиб под Ленинградом, то другой — без вести пропал под Харьковом. Почтальон ходил, как приговор, и женщины встречали его со слезами.
— У нас — нет, — шептали друг другу, когда он проходил мимо их домов. — Сегодня не к нам…
Анна смотрела на дочь, которая уже подросла и бегала босиком по двору. Вечерами девочка спрашивала:
— Мам, а папа вернётся?
И Анна отвечала одно и то же:
— Вернётся. Конечно, вернётся.
Но сама всё чаще просыпалась ночью в холодном поту.
С весной работы стало ещё больше. Женщины выходили в поле, сажали картошку, чинили изгороди. Анна вставала затемно, чтобы успеть напечь хлеба, натаскать воды, уложить дочку. Она чувствовала усталость, но ещё сильнее — одиночество.
В июне пришло последнее письмо. Муж писал, что они на передовой, и просил прислать фотографии дочери.
«Я живу ради того, чтобы увидеть вас снова. Целую. Ждите».
Она дрожащей рукой вложила в конверт старую фотокарточку и отнесла на почту. С тех пор почтальон проходил мимо её дома с пустой рукой.
Именно в те месяцы Анна стала записывать свои мысли всё чаще. Тетрадка наполнялась словами, полными тоски и любви, но адресатом этих писем был совсем не муж. Она не осмеливалась назвать имя, писала просто: «Ты».
«Ты, наверное, тоже где-то далеко. Может быть, даже совсем рядом. Я не знаю, жив ли ты, и это мучает меня больше всего. Почему я думаю о тебе каждую ночь? Почему твой образ сильнее, чем слова мужа? Прости меня за это. Но только с тобой я жива».
Эти строки она прятала глубже в сундуке, боясь, что кто-то найдёт. Сама себе она клялась: никто не узнает.
Лето было тяжёлым. Хлеба почти не уродилось, и женщины варили похлёбку из крапивы. Деревня пустела: мужчин почти не осталось. Иногда приходили раненые в отпуск, хромые, осунувшиеся, и их жёны плакали не от радости, а от страха — вдруг это последний раз.
Анна ходила к реке, чтобы набрать воды, и смотрела, как отражается небо в воде. Там, в небесном свете, ей чудилось лицо, которое она боялась забыть.
Она знала: её письма без ответа — это её тайная жизнь. Но именно они удерживали её от отчаяния.
Осень принесла в деревню голод и похоронки. Почтальон теперь появлялся чаще, чем хлебная подвода. Его шаги по улице слышались издалека, и женщины замирали: к кому он повернёт, у чьих ворот остановится?
Анна видела, как соседка Варвара упала прямо на пороге, получив в руки тонкий конверт с печатью. Как другая женщина, Марфа, бежала за почтальоном с криками: «Ты ошибся! Это не мой муж! Это не может быть мой!» И всё равно вернулась домой, сжав в руках страшную бумагу.
Каждый раз, когда треугольник миновал её двор, Анна благодарила Бога, но вместе с облегчением её душу пронзало другое чувство: если письма нет — значит ли это, что он жив? Или просто о нём ещё не написали?
Последнее письмо мужа, с просьбой прислать фотографию дочери, лежало на дне сундука. Анна доставала его редко. Она боялась перечитывать — словно каждое слово могло рассыпаться в прах, если коснуться его ещё раз.