Иван стряхнул с себя паутину и усмехнулся:
— Зато теперь мы знаем, где крыша течёт.
Они вдвоём тащили старые доски, выносили мусор во двор. Софья ворчала, что у неё совершенно не тот маникюр, чтобы заниматься такими вещами, на что Иван парировал:
— Маникюр — это временно. А спасённый дом — навсегда.
— Вы слишком пафосный, — отрезала она, но внутри поймала себя на том, что ей нравится его упорство.
К обеду они устроили привал. Иван достал из рюкзака термос и пару бутербродов.
— Я всегда беру запаску, — сказал он. — На случай, если заказчик забудет о человеческой пище.
— А я-то думала, что реставраторы питаются одним воздухом истории, — усмехнулась Софья.
— Нет, это только архивариусы, — отшутился он. — Мы, простые смертные, любим колбасу.
После короткого перекуса они спустились в подвал. Там царил полумрак, пахло сыростью. Иван светил фонариком и что-то чертил в блокноте.
— Смотрите, — сказал он, показывая рукой на стену. — Видите эту кладку? Она старее всего остального дома. Возможно, здесь когда-то был погреб или даже часть старой постройки.
Софья задумчиво провела пальцами по холодным кирпичам. Ей показалось, будто дом шепчет что-то из прошлого.
— Интересно, — пробормотала она. — Но я не уверена, что хочу знать все его тайны.
— А зря, — ответил Иван. — Иногда именно тайны помогают понять, кто мы есть.
Он говорил так серьёзно, что Софья почувствовала странный отклик в сердце. Но чтобы скрыть его, тут же съязвила:
— Вы что, философ по совместительству?
— Ага, дипломированный, — усмехнулся он.
К вечеру они были усталые, в пыли и паутине. Софья вытерла лоб тыльной стороной ладони, оставив на коже серый след от пыли. Руки дрожали, но в теле было странное чувство удовлетворения. Она посмотрела на свои ногти, изуродованные работой, и неожиданно улыбнулась — впервые за долгие годы почувствовала, что делает что-то не ради галочки, а ради себя. Воздух в доме стал чище, светлее, будто стены отозвались на их усилия. Софья впервые за долгое время чувствовала себя живой. Вроде бы ничего особенного — грязные руки, ноющий позвоночник, но в этой усталости было что-то настоящее.
Когда они вышли на улицу, солнце садилось за деревья, краснея в ветвях яблони. Закат разливался по небу мягкими мазками — от золотого до густо-розового. В саду звенели кузнечики, а листья на ветках дрожали, словно подслушивали их разговор. Софья поймала себя на мысли, что не хочет, чтобы день заканчивался. С ним уходило что-то тёплое, что только-только зародилось между ними и домом. Иван присел на крыльцо и сказал:
— Хороший дом. Видите, как он держится? Ему нужно только немного помощи.
— А если он не захочет? — вдруг спросила Софья.
— Дома всегда хотят жить. Это люди их бросают.
Эти слова зацепили её. Софья замолчала, слушая, как где-то в саду стрекочут кузнечики.
— Знаете, Иван, — сказала она наконец, — вы чересчур романтизируете всё это.
— А вы чересчур защищаетесь, — мягко ответил он. — Может, перестанете?
Она усмехнулась, вставая.
— Если перестану, вы решите, что победили.
— Я уже решил, — подмигнул он.
Софья закатила глаза, но снова почувствовала предательское тепло на щеках.
На следующий день Софья проснулась от стука молотка. В первое мгновение ей показалось, что это снова соседский петух разошёлся, но потом до неё дошло: Иван уже вовсю хозяйничал во дворе.
Она выглянула в окно — и увидела его в старой майке без рукавов. Он снимал гнилые доски с сарая и при этом насвистывал какую-то бодрую мелодию.
— С ума сойти, — пробормотала Софья, натягивая джемпер. — Даже утро не пожалел.
Когда она вышла во двор, Иван приветственно махнул рукой:
— Доброе утро! Я тут решил начать раньше, пока солнце не припекло.
— А вы всегда такие инициативные? — спросила Софья, прикрывая глаза ладонью от яркого света.
— Только когда дело касается домов и… упёртых хозяйек, — с усмешкой добавил он.
Софья фыркнула и демонстративно прошла мимо, но в душе почувствовала, как настроение заметно подскочило.
К полудню они вместе уже укрепляли забор. Софья держала доску, Иван прибивал её. Каждый удар молотка сопровождался его комментариями:
— Вот, держите ровнее. Отлично. Ещё чуть-чуть влево… Нет, это уже слишком влево, вы что, саботаж устраиваете?
— А вы что, генерал? — парировала она. — Может, ещё шаг вправо, шаг влево, расстрел?
— Ну, расстрел пока отменяется, но строгий выговор будет.