Но всё ещё можно было сбежать. Эта мысль жгла ей сердце каждую ночь. Александр мог бы ждать у реки, под старой ивой, и они могли бы уйти — куда угодно, лишь бы не сюда.
Анна представляла, как тёплый вечер скрывает их следы, как поезд уносит их вдаль. И всё же, каждое утро, когда она видела усталое лицо матери и суровый взгляд отца, мечта гасла.
Она знала: побег будет не только предательством семьи — это будет ударом по их чести, по всему, что с детства внушали как святое.
Иногда ей казалось, что долг — это невидимая нить, тонкая, но крепкая, и она не в силах её порвать.
Теперь же, накануне свадьбы, она чувствовала ту же тяжесть.
“Может, всё это — судьба? — думала она. — Только почему она пахнет не черёмухой, а железом и дымом?”
Она встала, подошла к окну. В саду лежал тонкий слой инея. Белый, будто кто-то рассыпал по земле муку. На ветке сидела птица, прижавшись крылом к стволу.
Анна смотрела на неё долго, пока глаза не защипало от холода.
— Лети… — шепнула она. — Пока можешь.
Птица взмахнула крыльями и исчезла в темноте.
Анна опустилась на подоконник, уткнулась лбом в колени и впервые за день позволила себе тихо заплакать — без звука, без слов.
Слёзы были не о женихе и не о завтрашнем дне. О себе — о той, что ещё верила, что можно жить по сердцу, а не по долгу.
Под утро она всё-таки задремала. Сон был беспокойный: ей снилось, будто она идёт по полю в белом платье, но трава вдруг превращается в снег, а вдали звучит музыка — не свадебная, а траурная.
Когда проснулась, солнце уже пробивалось сквозь окно, и в доме кто-то ходил — начинался день, тот самый, “её”.
Анну будили звуки за окном — гулкие удары копыт по утрамбованной дороге, звонкие голоса соседок, переговаривающихся через забор. Солнце ещё не успело подняться высоко, а дом уже жил своей жизнью. Сёстры хлопотали на кухне, мать тихо напевала молитву, укладывая в сундук бельё.
Сегодня был её день — тот, что заранее решили за неё.
Белое платье висело на спинке кровати. Его шила тётка из соседней деревни: тонкий ситец с вышитыми на подоле мелкими цветами, пуговицы из перламутра, простая лента для талии. Анна проводила ладонью по ткани — и сердце сжималось. Всё вокруг напоминало о том, что её жизнь больше не принадлежит ей.
Она любила цветы. Любила запах черёмухи, сладковатый, пьянящий, когда весной ветер приносил его в сад. Любила слушать, как играет скрипач на ярмарке. Любила писать мелким почерком в тетрадке строки стихов, которые читала украдкой из старых журналов. Но всё это сегодня становилось далёким, ненужным.
— Аннушка, не зевай, — позвала мать. — Гости уже скоро будут.
Она послушно поднялась, заправила косу, приколола шпильками непослушные пряди. В зеркале — лицо девушки, ещё совсем юной, с большими глазами и тревогой в них. Ей было девятнадцать, и впереди ждала новая жизнь, о которой она не смела мечтать.
Жених её, Сергей Иванович, был человеком уважаемым. Торговец, вдовец, на десять лет старше. Говорили — серьёзный, хозяйственный, сможет обеспечить семью. Родители считали его «удачной партией». Он редко улыбался, говорил коротко, деловито, и взгляд его был тяжёлым. Анна чувствовала рядом с ним холод, будто стояла под тенью дерева в жаркий день.
Она вспомнила Александра. Молодой, будущий учитель. Высокий, с мягкой речью, с глазами, в которых светилось что-то живое, нежное. Они всегда говорили совсем недолго: о книгах, о музыке, о том, что в городе открыли библиотеку. Но Анна потом ещё долго не могла забыть того ощущения — будто сердце впервые вздрогнуло.
Сегодня же сердце будто спрятали в сундук и заперли.
Анна снова провела рукой по платью. Ситец был прохладным, гладким, а вышитые цветы словно дышали. Она прикоснулась к перламутровым пуговицам, ощутила лёгкий холод металла, и сердце сжалось. Тётка из соседней деревни, услышав её вздох, подсказала: «Держись прямо, улыбайся, смотри на гостей». Анна кивнула, а в душе была буря. Она мысленно считала каждый шов, каждую складку, пытаясь понять, как ткань может быть одновременно красивой и тяжёлой.
Она вышла во двор. Там уже хлопотали женщины: накрывали длинный стол, ставили самовар, разносили пироги. Соседские ребятишки визжали, гоняясь за курицей. Всё выглядело празднично, и только внутри Анны было серо и тихо.
Отец подошёл, положил руку ей на плечо.
— Дочь моя… ты теперь взрослая. Семья — это главное. Потерпишь — и полюбишь.
Она кивнула. Слова эти были как печать. Никто не спрашивал, чего она хочет сама.
Зазвонили колокола. Сердце стукнуло — и замерло. Белое платье ждало её, как приговор.
Анна шла к церкви, держась за руку матери. Белое платье обвивало ноги, мешало шагам, и каждый её шаг звучал в голове как удар сердца. За спиной слышались шёпоты соседок: «Какая красавица невеста», «Повезло Сергею Ивановичу».