Сама Анна чувствовала себя куклой, выставленной на всеобщее обозрение. Улыбка — не её, платье — не её, судьба — не её.
У входа в храм стоял жених. Высокий, плотный, с ухоженной бородкой, в сюртуке, от которого пахло табаком и дорогим одеколоном. Он кивнул ей, протянул руку. В его взгляде не было нежности, только удовлетворение: вот ещё одно дело завершено, ещё одна покупка совершена.
Внутри церкви было прохладно. Пахло воском и свежими травами, которые девушки разложили у икон. Свет лился сквозь окна, ложился золотыми пятнами на пол. Батюшка готовился к обряду. Всё вокруг казалось красивым, торжественным, но для Анны это была клетка, украшенная цветами.
Свет через витражи ложился на пол золотыми полосами, смешиваясь с запахом ладана и свежих трав. Шум шагов прихожан, тихое эхо молитв и лёгкое дрожание свечей — всё это казалось театром, где она была лишь куклой. Её сердце рвалось наружу, но губы шептали слова, которые должны были звучать уверенно. В мыслях мелькали весенние дни, когда всё было легко, и она мечтала о свободе, о возможности выбирать, любить и быть любимой.
Когда началось венчание, её голос дрожал. Она едва смогла произнести клятвы, и только взгляд батюшки заставил её выпрямиться и сказать громче. В этот момент ей показалось, что сердце уходит куда-то глубоко, глубоко — туда, где не будет слышно ни слов, ни колоколов.
Сергей Иванович держал её руку крепко, почти до боли. Его пальцы впились в её кожу, словно он боялся, что она вырвется. Но разве могла? Вокруг были люди, иконы, священные слова. Всё решено.
После обряда их осыпали зёрнами и монетами. Дети визжали, ловя их. Солнце слепило глаза. Анна старалась улыбаться, но внутри всё ныло.
Дом был крепким, каменным, словно его строили, чтобы пережить века. Резные наличники блестели в утреннем свете, запах дерева, масла и старого камня смешивался с ароматом свежего хлеба. Комнаты были просторными, но чужими. Всё было на своём месте, идеально, как по инструкции. Анна медленно обходила взглядом каждую деталь: полы, стулья, ковры. Казалось, дом был живым, но дышал чужим дыханием. Каждый шаг отзывался в сердце странной пустотой, а внутри тихо дрожал прежний свет её души.
Праздничный стол ломился от еды: пироги с капустой, жареная курица, свежие огурцы и редис, бочонок с мёдом. Мужчины наливали самогон, чокались, смеялись. Женщины пели частушки, подбадривали невесту.
— Ну что, Аннушка, теперь твоя очередь детей рожать, хозяйство вести! — сказала тётка, хлопнув её по плечу.
Она кивала, улыбалась, а сама думала о другом. Там, где-то вдалеке, сейчас, возможно, молодой учитель стоит у школьной доски, мел в руке, и рассказывает детям про Пушкина. Она закрыла глаза и на миг представила: а если бы всё пошло иначе? Если бы ей позволили выбрать?
Позже, когда гости разошлись, Сергей Иванович привёл её в их новую комнату. Дом его был крепкий, каменный, с резными наличниками. Комната — просторная, с высоким потолком. Всё казалось чужим. На столе стоял букет белых лилий, запах которых был таким тяжёлым, что Анне захотелось открыть окно и вдохнуть свежего воздуха.
— Ну что, жена, — сказал он, снимая сюртук. — Теперь твоя жизнь здесь.
Она молчала. Он подошёл ближе, взял её за подбородок, заставил посмотреть в глаза.
— Тебе повезло, Анна. Ты ещё поймёшь.
Она улыбнулась сдержанно. Внутри же всё в ней кричало. Но крик этот слышала только она.
Ночью, лежа рядом с мужем, она смотрела в потолок и чувствовала — белое платье, такое красивое днём, стало её саваном.
Первые недели после свадьбы текли в однообразии. Утро начиналось с запаха хлеба, который пекла кухарка, и с тяжёлых шагов мужа, уходившего на базар. Сергей Иванович был человеком дела: всё его внимание занимали торговля, счета, закупки. Он редко разговаривал с Анной, и даже если говорил — то о хозяйстве, о том, что надо купить, что приготовить к ужину, как вести себя с гостями.
Анна чувствовала себя как в театре, где ей досталась роль молчаливой жены. Она слушала, кивала, улыбалась там, где нужно, и всё чаще пряталась в саду — там, где ещё можно было дышать свободно.
Сад у дома был старым, с яблонями и сиренью. Она любила сидеть на лавке под раскидистой грушей, гладить рукой шершавую кору и слушать, как поют птицы. Иногда брала с собой пяльцы и вышивала. Нитки ложились ровно, но узоры были полны её тоски: цветы с опущенными лепестками, птицы с грустными глазами.
Соседки заглядывали, приносили новости. «Город живёт ярмаркой», «в гимназии новый учитель», «кто-то снова уехал в Петербург учиться». Каждое упоминание о школе отзывалось в сердце Анны. Она не спрашивала напрямую, но ловила каждое слово: а вдруг речь идёт о нём?