— Не, пять. Осенью пять будет.
Помолчали.
Иван еще немного помахал топором, но уже без азарта, словно по привычке. А в глазах все стоял и стоял покойник Сымон.
…Было это сразу после войны. Сымон, вернувшись с фронта, захотел завести пчел: откупил один улей у Ивана, еще два привез откуда-то — уже и забыл Иван откуда. Пчелы у Ивана тогда пошли на убыль. А у Сымона велись хорошо, даже медогонку купил. «Зачаровал, наверное», — чернел Иван. Присматривался к Сымону, даже в его сад ходил, но ничего не замечал. А потом не выдержал: закрыл с вечера летки и ночью дусту сыпанул на липу, что была в самом цвету. Большая была липа, еще дед посадил. Днем прибежал во двор Сымон: «Дядька Иван, гад какой-то дусту сыпанул на липу, рубятся пчелки». И заплакал Сымон. Молодой еще был, недогадливый… Ничего Иван не сказал, на колхоз свалил…
С трудом Иван докорил жердь, почувствовал, что устал. Снова появилась слабость в теле. Когда, выпрямившись, закуривал, дрожали пальцы.
«Интересно, знают ли они о пчелах? Нет, наверно, так и не догадываются. И никто не знает».
Неожиданно ожгла другая мысль, тайная:
«Умру, а никто и знать не будет. С собой унесу…»
Но как только об этом подумалось, стало не по себе. Снова в глазах стал Сымон, его заплаканное лицо, когда говорил о пчелах… И высокая зеленая суковатая липа, которую он потом спилил на дрова, кажется, снова зашумела под теплым ветром. И пчелы загудели, много-много пчел…
«Во холера, когда все это было, а думается… Как привязалось…»
Иван взглянул на соседей — те все пилили и пилили дрова, без передышки: все так же звенела пила, струйками то с одной, то с другой стороны бревна стекали опилки. Янина что-то говорила сыну и улыбалась.
«Хоть и без отца рос, а ничего, толковый, лучше, чем у других…»
Здесь только Ивану будто кто сказал с насмешкою: «Умрешь, а они жить будут. И ходить, и говорить, и смеяться…»
Иван аж вздрогнул: «Во холера сегодня какая-то думается», — он недовольно плюнул, поднял топор и пошел в сад.
Но все тот же незваный насмешливый голос повторял и повторял:
«Умрешь, а они жить будут».
Иван зашел в сад, посмотрел на яблони, на серую невспаханную землю, на грядки — обведя все взглядом, опять посмотрел на яблони.
«Зацветут скоро…»
Снова в глазах стал Сымон. Пухлая вспаханная земля, на которую под яблонями скоро лягут белые лепестки — как снег… Снова загудели пчелы…
«Нет, нет, жить буду. Еще потопчу эту землю. Нечего и думать…»
Когда заходил во двор, подумал, что яблони нужно обрезать, но об этом подумалось как о чем-то чужом и далеком.
Марыля шла с пустым ведром от сарая — видимо, кормила свиней. Улыбнулась как малому:
— Что, наработался уже?.. Ну пойдем есть.
И в ее «наработался уже» Ивану послышался какой-то иной смысл, стало обидно.
«Неужели и правду говорили дети? Из-за выгоды, из-за богатства пошла. Умру, а ей такой дом останется…»
Иван внимательно посмотрел на Марылю, стараясь не встречаться с ее веселым взглядом. Но ничего сказать не мог.
«А ты что думал? На это и сам рассчитывал… Знал же: если бы не богатство, не дом, на черта она пошла бы…»
Вытерев сапоги на крыльце, Иван зашел вслед за Марылею в дом. Снял пиджак, сел за стол.
«Странно, почему такой большой и пустой дом? Как вынесли что…»
Марыля сполоснула руки, начала ставить на стол миски с едою. Налила две рюмки водки, присела сама:
— Ну, давай, Иван. На поправку пошел. За твое здоровьечко.
И улыбнулась, будто уколола…
Молча выпил, пожевал кусок несоленого, невкусного хлеба и сказал:
— Я прилягу, наверно. Голова что-то и слабость…
— Конечно, ложись, Иван. Это от воздуха. Первый день, и сразу же за работу. Что ты хочешь — зиму пролежал. Ложись, поспи немного.
Иван поднялся и, медленно переставляя тяжелые ноги, пошел к кровати.
Он раздевался, сидя на кровати, стягивал сапоги, а Марыля ела. Аппетитно ела.
«Долго еще жить будет… Молодая».
Снова тот же насмешливый голос сказал:
«Умрешь, в сырую землю зароют, а она жить будет». И от этого Ивану стало плохо, стало обидно и завидно. Если бы Ивану кто сказал, что умрет он — и все умрет, ничего здесь не останется… Но ведь Марыля будет жить в его доме. Янина с сыном будут носить во двор порезанные дрова, яблони будут цвести, а поздней осенью на них будут висеть желтые и краснобокие яблоки. И звезды будут падать августовской ночью с высокого неба… И все так же гудеть пчелы…
Только сейчас Иван впервые подумал, что его обманули. Он еще не мог сказать, кто его обманул и как, но какая-то неясная мысль о том, что его обманули, родилась в нем, и Иван застыл на кровати с рубашкою в руке.