Little Bird, The White Stripes
Доротея, полностью голая, натирает свои длинные ноги маслом лимона, аромат которого смешивается с запахом супа, что одна из девушек поставила остывать на краешке низенького столика. Я притворяюсь, что читаю, но ее нагота отнимает смысл у слов, и перед моими глазами плавает черно-белая каша из букв. Единственный спектакль, заслуживающий моего внимания, находится над ними. Эта девушка, которой я не особо нравлюсь, несомненно, решила, что показать мне свой белый зад — наилучшее выражение ее презрения. Когда она намазывает масло себе на ягодицы, когда мнет свои складки, чтобы оно лучше проникло в кожу, я замечаю темное розовое пятно и несколько незаметных жирных ямочек — именно это отсутствие скромности и бесцеремонность и приводят меня в восторг. Я испытываю волнение от такого пренебрежительного отношения к своему телу, свободному от всего напускного. Мне кажется, что сейчас я вижу ее более голой, чем когда она выходит из комнаты для утех и по ней ручьями течет пот.
Я так и не поняла, когда именно Доротея перестала хорошо ко мне относиться. Подозреваю, что это произошло, когда не по своей воле я скинула на нее того толстого француза. Однако к тому моменту я уже знала немало вещей о ней и могла делать предположения о ее жизни вне нашего заведения. Каким-то образом мне стало известно, что она была медсестрой. Их должно быть примерно пятнадцать из пятидесяти-шестидесяти девушек в нашей команде. В их числе — Надин с ей добротой и улыбчивостью, которую я без труда представляю спасающей пациентов от отчаяния. Те лишились бы дара речи, узнав, как она дополняет свой заработок. Доротея, наверное, из числа раздражительных медсестер, хотя она не всегда такая. В некоторые дни она пребывает в замечательном расположении духа, даже со мной. Она смеется над историями других девушек, рассказывает свои, защищает Дом от критики новеньких, тех, что перешли сюда из мест, где зарабатывают гораздо больше. Вот почему я думаю, что причиной ее плохого настроения является не Дом или наша работа, а просто то, что у нее на душе и что часто заставляет проституток хмуриться: возраст, приход новеньких, да и терпеть пустые часы между клиентами становится труднее. Я чувствую, что бешенство Доротеи направлено не на нас, а на всю землю, на весь мир. Если бы я лучше говорила по-немецки и если бы имела больше прав заводить с ней подобные разговоры, мне бы хотелось сказать ей, пока она изгибается, чтобы размазать масло по своим бедрам, что множество девушек помоложе, из тех, что работают здесь, не так красивы, как она, что у некоторых из них никогда не было и никогда не будет такого идеального цвета кожи и такого плоского живота. Доротея выносила двух младенцев, но это не оставило на нем ни единой растяжки.
А вот и снова появляется Эсме с полотенцем, обернутым тюрбаном вокруг головы.
— Ты уже домой?
— Почему уже? Я тут с полудня.
— Вкусно пахнет тут у тебя! — восклицает Эсме и, даже не спросив разрешения, благодаря той близости между женщинами, запертыми вместе, которая не перестает восхищать меня, наклоняется над плечом Доротеи, чтобы понюхать ее с закрытыми глазами.
Я завидую их храбрости, которой не смогли наделить меня почти два года работы в борделе. В течение этих лет я была погружена в мир, где они нюхают друг друга в любом виде, а я продолжаю краснеть, когда какая-нибудь девушка целует меня в щеку. Меня не возбуждает то, как Эсме нюхает Доротею. Что волнует меня, так это уверенность в своей половой принадлежности, этот нормальный рефлекс, заключающийся в том, чтобы разглядывать друг друга. Может быть, все оттого, что они не проводят большую часть дня, мечтая друг о друге, как это делаю я. Хотя это даже не сексуальные фантазии: я рассматриваю их детально, как бабочек, и на свой лад наслаждаюсь этим.
— Завтра ты снова работаешь? — спрашивает Эсме.
— Нет, я устала, не моту. Мои планы на завтра — пойти на озеро и выпить, сидя под деревом, баночку или две пива.
— Значит, увидимся только во вторник, козочка моя?
«Козочка моя» — это я придумала. Наверняка Эсме сказала Mäuschen, «мышонок», что, в принципе, одно и то же. Однако иногда мне хотелось бы уметь писать на немецком, передавая нежность, что слышится во всех этих — chert и — lein, благодаря которым самые банальные слова становятся ласковыми.