Мне не понять, кто же все-таки провоцирует неловкость: они сами или начальство? Например, жадные домоправительницы, смутно вызывающие чувство вины. Ясно как день, что они не видят общего между собой и девушками, за которыми присматривают. Раз они не хотят ничего знать, значит, воображают, что их настойчивая глухота оберегает их от брызг разврата, в коем они, впрочем, увязли, как и все остальные. Я долго позволяла Яне плохо с собой обращаться, пока юная испанка, та, что посоветовала мне, как правильно употреблять кокаин в рабочей обстановке, не напомнила мне суровую правду: именно они работают на нас, не наоборот. Деньги приносят девушки, не домоправительницы. Они же просто прибирают и принимают плату у клиентов, ничто не дает им права бегать за нами, подобно церберам.
С этой реальностью не поспорить, стоит лишь разок четко и уверенно осознать ее. Однако это не мешает Яне устанавливать свою власть в нашем маленьком мирке с нажимом, что не испортил бы шарма некоторым известным местам лишения свободы. Как у любой тюремщицы, у нее есть любимицы и козлы отпущения, которые меняются по ее настроению. Порой, надеясь сделать ей приятное, мы только раздражаем ее пуще прежнего. Неизменными остаются правила: не вертеться у нее под ногами и, главное, никогда не пытаться заставить ее говорить по-английски. Лучше уж попросить ее повторить по-немецки два, три, четыре раза. Под конец она все равно войдет в близкое к трансу состояние, но это произойдет не так быстро: стрелки часов тем временем успеют сдвинуться.
«На следующий день я оказываюсь…»
На следующий день я оказываюсь наедине с Яной на протяжении шести часов. Целых шесть часов. От нечего делать я начинаю проворачивать в голове скупой счет, вычислять свой заработок за неделю. Он с трудом доходит до ста пятидесяти евро за тридцать часов глубочайшего ничегонеделания. Накануне мне выдали мои кровные за вычетом тридцати пяти евро, помноженных на количество отработанных дней, которые Манеж оставляет себе в залог, дожидаясь моего номера налогоплательщика. Яна, озабоченная больше меня самой, говорит:
— Это ведь все-таки деньги, Жюстина. Ты должна решить эту проблему.
Факт в том, что у меня есть некая логика по этому поводу, только эти идеи пока просто плавают в моей голове в окружении тысячи прочих провальных планов. За пятнадцать дней я могла десять раз сходить в налоговую, затем чтобы мне присвоили фискальный номер. И если я не удосужилась сделать это, то не лень тому причина, хоть мне и хотелось бы в это верить. Нет, дело в том, что я не очень-то тороплюсь основательно регистрироваться в Манеже. Сумма, которую у меня тырят каждый день, представляется мне залогом свободы, уже достаточно поставленной под вопрос. Я однозначно зарабатывала бы больше с этим Steuemummer, но разве я не заработала бы куда больше по всем параметрам в месте, куда реально приходят клиенты?
Забурившись в кресло, я взвешиваю за и против. Не проходило и дня, чтобы я не задавалась вопросом, можно ли отсюда уйти, можно ли уволиться. С точки зрения закона мой вопрос кажется смешным, но в бровях Мило читается легкая насмешка над законом. Иногда мне кажется, что стоит почитать статейки на эту тему, но не хочу, чтобы какой-то предвзятый журналист испугал меня еще больше.
Давала ли я им свой адрес?
Предположим, что никто не станет преследовать меня — что было бы уже замечательно. Смогу ли я с достоинством постучать в двери другого борделя? Это, наверное, совсем маленький мирок, где все всё про всех знают. Сколько времени уйдет, чтобы распространить новость о том, что какая-то француженка появилась на сцене публичного дома-конкурента? Если, конечно, Мило есть до этого дело. Хотя как эта новость смогла бы не заинтересовать его? У меня за пятнадцать дней было больше клиентов, чем у некоторых девушек за месяц. Даст ли он мне безнаказанно приносить деньги другому борделю и разносить повсюду слухи о том, что в Манеже абсолютно все работает не так, как надо? Любопытно было бы посмотреть на это.
Подобные размышления приводят к тому, что я и вовсе начинаю пересматривать реализуемость моих начинаний (книги), спорю сама с собой. Эти не присущие мне трусость и мягкотелость вызывают у меня боязнь и ненависть по отношению к Манежу. Ну не стану же я бросать проект, к которому питаю страсть, потому что первым борделем, на который я наткнулась, заправляет банда тупиц, понимающих в чувственности и эротизме примерно столько, сколько я — в термодинамике.