Я провожаю его до двери, и Марк предпринимает попытку:
— Может, условимся, что это был в некотором роде… разогрев? Для следующего раза?
То, что подобная мысль вообще сумела прийти ему на ум, — грандиозный источник депрессии, но у меня еще будет время посвятить этому остаток дня, лежа в полусонном состоянии и выкуривая сигарету за сигаретой. Главное, в одиночестве.
— Всего хорошего, — улыбаюсь я, закрывая за ним тяжелую подъездную дверь. Марк машет мне до тех пор, пока я вовсе не исчезаю из виду. Он даже прогнется под жалюзи на окне моей комнаты и снова спросит, все ли в порядке. Я всячески даю понять, что еле сдерживаю желание прищемить ему пальцы, закрыв ставни, и он в конце концов уезжает на велосипеде, прощебетав еще раз что-то на прощание.
Предполагаю, что, пока он спокойно крутит педали по направлению к Митте, где живет его маленькая хорошенькая семья, облегчение сменяется зияющей пустотой, отвращением к самому себе и виной, которую не смоет никакой душ, даже с большим количеством мыла. И, лежа в кровати с женой, чтобы успокоить себя, Марк подумает, что, по сути, и признаваться-то не в чем. Как будто он просто мастурбировал близ Фридрихсхайна, не более того. Это ведь не запрещено, не так ли? Его заставит бодрствовать и дрожать мысль о том, что теперь его сексуальная жизнь сводится к этому: вот к таким грязными обжиманцам с потерянной девушкой, которой ему всегда захочется предложить денег. Это будет правосудием. Или, во всяком случае, доказательством того, что отцовство точно имеет свою цену.
Is She Weird, The Pixies
Я плохо представляю, что делать с короткими, ничего не значащими зарисовками повседневной жизни борделя. Не знаю, в чью историю, кроме моей собственной, можно поместить их. В жизни всякого писателя, наверное, возникает момент, когда ему хочется рисовать. Эти образы имели бы больше веса, будь они написаны на белом листе маленькими, точными, воздушными мазками кисточки или фломастера. В человеческой жизни есть настолько невесомые минуты, такие короткие моменты благодати, что слова могут лишь отяжелить их. Иногда так хочется быть Райзером, Манарой — это было бы идеально.
Моя голова переполнена подобными маленькими сокровищами. Но я не могу поведать о них иначе, кроме как просто приложив одно к другому, в надежде, что эта страница сможет передать их красоту. Не стоит и мечтать.
Октябрьский день, на часах уже двенадцать. До работы есть немного времени, и я направляюсь за кофе в итальянскую забегаловку на углу. Мне нравится так делать перед работой. По крайней мере, такими были мои планы, которые я внезапно поменяла, увидев сидящую за столиком на террасе Биргит. Она заняла мое любимое место.
Биргит говорит по телефону. Я, словно лисица, забегаю в булочную, что в двух шагах, где мне подают ужасно жидкий кофе, и сажусь за покачивающийся столик. Я принимаюсь царапать какую-то ерунду на полях записной книжки, сбитая с толку близким присутствием коллеги, одетой в гражданское и пьющей в конце трудового дня свой заслуженный кофе. Сквозь порывы осеннего ветра я слышу ее берлинский акцент, таинственный, но знакомый. Она смотрит в мою сторону. Я трусливо хватаюсь за сотовый и изображаю телефонный разговор на французском. Пока не заканчивается моя сигарета. Биргит наверняка узнала меня. Я бы ни за что в жизни не хотела, чтобы она решила, что я избегаю ее. В таких ситуациях у меня есть отличный аргумент — девушки из публичного дома отнюдь не желают быть узнанными. Две симпатичные девицы рядом в двух шагах от Дома — это уж слишком. Но буду честна, главная причина в том, что у меня нет желания разговаривать. И я отлично знаю, что Биргит знает это. Она работает здесь более десяти лет.
Вопреки всему, я не горжусь своим поведением. Проходя мимо нее, закутав подбородок в шарф, я незаметно здороваюсь с ней. «О, привет, Жюстина», — улыбается Биргит. Она заметила меня с самого начала, теперь я в этом уверена, но, кажется, не сердится на меня.
Мы обмениваемся банальностями. Как прошла смена? Когда ты закончила? Сегодня среда, ее дочка дома. Она ждет блюда, заказанные в ресторане для них двоих.