Как отделить этот отрезок своей жизни от остальных? Быть проституткой — это не столько профессия, сколько договор, заключенный однажды с самой собой: решение отодвинуть в сторону понятие привязанности, связываемое с сексом, и наплевать на него.
Поработав раз в борделе, невозможно мысленно вернуться назад, невозможно притвориться, что секс никогда не был бизнесом. Другие могут продолжать оставаться в неведении, это ведь не написано на лбу у девушки, но мы-то знаем это.
И вообще, можно ли действительно бросить? Что становится с тем ощущением в районе желудка, когда кто-то при тебе по какому-либо поводу произносит слово «проститутка»? Невозможно спорить на тему проституции объективно: подобных дискуссий лучше избегать, надо сказать, если своей неуправляемой яростью не хочешь дать раскусить себя.
Светлана бросила. И в борделе, как и везде, жизнь продолжается. Ее отсутствие оставит ощущение пустоты ее подругам, но вскоре другие заполнят его. Это вовсе не траур: непохоже, чтобы кто-либо так воспринимал это. А может, это тоже часть профессии — не привязываться. Подумать только, на протяжении какого-то времени она была важнейшей частью вечерней смены, ее голос узнавали издалека: звук ее смеха, ее крики. По парфюму Светланы узнавали, в какой комнате она работает. Почему же, уходя, она оставила лишь тонкий след, улетучившийся от необходимости продолжать работать и жить? По тому же принципу мы ценим некоторых клиентов и только через полгода понимаем, что они, возможно, больше не вернутся. А после? Будут и другие. Проституция — это профессия, которая не может существовать без умения забывать: клиенты стирают воспоминания о своих предшественниках, девушки стирают воспоминания о бывших коллегах.
Я думаю, что у них всех — у нас всех — внутри есть место для подруг и клиентов, но это место, закопанное глубоко-глубоко, заполняется не сожалениями. Было бы неуместно сожалеть о том, что одна из нас поменяла образ жизни, оказалась с другой стороны зеркала. Все мы знаем, почему бросаем.
Может, мне не стоило упоминать Светлану. Она ушла, и наверняка у нее все хорошо. Наверняка она не хотела бы выйти из общего забвения, потому что я помню о ней, потому что она была симпатичной и смешной и потому что ее приключения сделали мои еще более интересными. Но проституток не зря называют публичными женщинами, и от этого мне становится страшно. Если мы в разные периоды нашей жизни бываем абсолютно разными людьми, тогда Светлана, именно эта часть ее (такая же театральная, как Жюстина для меня), навсегда останется достоянием общественности. Светлана всегда будет существовать в этом разрезе вселенной, в котором ей девятнадцать лет, у нее густая копна светлых волос и самые красивые груди, что мне дано было видеть в своей жизни (да простят меня любовницы, которым я шептала этот комплимент).
Какие груди! От их вида я даже забывала о зависти и время от времени бубнила про себя: да ладно, все же ей девятнадцать лет, так ведь. Светлана всегда выглядела отлично, возвращаясь из комнат нагая, как и мы все, но посреди доброжелательного леса сисек мои глаза немедленно признавали ее груди. Они были из той благословенной породы маленьких, но наливных, тяжелых грудей — оскорбление всем законам физики. Они дерзко торчали, как гордый подбородок, и едва покачивались при ходьбе. Наверняка — о, как я представляю это себе! — они изящно подпрыгивали в пурпурной темноте комнат, подрагивали, словно молочный крем, с кончиками едва ли более розовыми, чем ее белая кожа. И этот волнующий изгиб между низом грудей и выступом ребер, который едва ли становился более заметным, когда она наклонялась над реестром, чтобы записать своим странно сухим почерком час ухода клиента. Тот, должно быть, провел каждую минуту своего приема в молчаливом восхищении. Клиенты заботились о ней. Мы иногда видели, как она выходила из Студии с покрасневшими от ударов ягодицами и бедрами, но какое-то божественное веление, казалось, оберегало груди от неизбежной строгости. Будто непроницаемые, бледные, как молоко, ленивые и бесчувственные соски Девственницы нужно было любить глазами.