Парень удивлённо приподнял брови и кривовато ухмыльнулся.
– Коготь.
– Что "коготь"? – не поняла я, скрещивая руки на груди, и настороженно разглядывая незнакомца. Ничего примечательного на первый взгляд в нём не было – постарше меня, тёмные, с пепельным оттенком волосы едва доходили до плеч неровными, рваными прядями, красивые глаза странного оттенка – вроде бы светло-карие, но сжелта, как янтарь. Приятные, чуть заострённые черты лица, которые не портила лёгкая горбинка носа. Чуть выше среднего роста и безбожно худ. Одет он был только в непонятные штаны, как будто бы из длинных перьев.
– Моё имя, – пояснил парень, выпрямляясь. Я сделала пару шагов назад и обошла его со стороны. Что ж, почему-то мне всё это кажется весьма закономерным…. Дикие звери такими разумными не бывают.
– Как ты превратился в человека?
– Переходная ипостась.
– Ага. Но…. А я-то что здесь делаю?!
– Успел подхватить, когда ты падала. Только не рассчитал слегка…. – он мельком глянул на мою потрёпанную одежду, давно утратившую свой первозданный цвет. На ней хорошо просматривались несколько рваных дыр в районе живота, который украшали неглубокие почти затянувшиеся царапины – благодарим цепкие грифоньи лапы с когтями.
Зато хоть какая-то определённость: мир тот же, значит, и проблемы те же.
– Ты едва держался сам – а тут ещё такой груз, – недоверчиво хмыкнула я, разглядывая щуплого паренька, и констатировала себе под нос. – Обнять и плакать…
Но Коготь услышал.
– Я намного сильнее, чем ты думаешь, – уязвлено заметил он. Похоже, обиделся. Стало неловко – его в камере продержала невесть, сколько времени, а тут ещё я с какими-то комментариями.
– Прости. Но я ничего о твоей расе не знаю, а выглядишь не важно, надо признать. И… спасибо. Ты мне жизнь спас, – мне даже хватило духу произнести всё, не отводя взгляда. Грифон улыбнулся, по-птичьи резковато склонив голову набок.
– И тебе спасибо. Не помню, сколько лет не менял ипостась… – он задумался, нахмурил лоб.
Не помнит?!.. Поражённая, я не сразу поняла, что Коготь задал мне вопрос.
– Что, прости? – переспросила я, возвращаясь к реальности.
– Как тебя зовут? – повторил он.
– Талле.
Парень удивлённо приподнял брови и оценивающе оглядел меня с ног до головы. Я попыталась не покраснеть. Да что со мной такое?.. Отвыкла у "снежных" от проявления нормальных эмоций?
– Странное имя для человека. Пусть и ведьмачки.
– Почему? – вскинулась я.
– Так называли давным-давно. Это сокращение с Древнего…. – он осёкся и поморщился. – Ты же наверняка ничего не знаешь о хаат…. Древний – их язык. Тааллеал значит что-то вроде "вижу, как бежит судьба"…. А твоё имя – сокращение.
Хм. Не новость…. Но подробности, бесспорно, интересные….
– А куда делся Нут? – спохватилась я, оглядываясь по сторонам. Глупо, ведь очевидно, странный хаат Дома Белого Песка разбился. Мы вместе шагнули с обрыва… кажется…. Воспоминания, казалось бы, такие недавние, плавали размытыми чернильными кляксами.
– Кто? – недоумевая, переспросил грифон.
– Тот парень… он, кажется, хаат, – сорвалась с языка непроизвольно, о чём я тут же пожалела, потому что парень сердито нахохлился.
– Ты что-то путаешь, ведьмачка. Эта раса ушла в вечность – и пусть не возвращается.
Чем же стихийники умудрились насолить ещё и грифонам? Или только этому? Отлично, а как быть теперь мне? Вдруг он что-нибудь почувствует и нападёт? Не должен – пара суток в камере прошли мирно – но вдруг….
Впрочем, сейчас главное – лишний раз о них при Когте не упоминать, как и о моём Даре…. Ох, до чего я ненавижу все эти недоговорки! Не умею врать, обязательно выдаю себя какой-нибудь очевидной не состыковкой. Но беспокоиться буду потом, когда возникнет причина.
Философски пожав плечами, я поинтересовалась насчёт нашего месторасположения. Парень сказал, что мы, скорее всего, находимся на ничейных землях, официально принадлежавших императору, захвативших их ещё до войны. А неофициально – ещё толком не обжитых. По крайней мере, так было раньше. Сказывалось соседство с Владычицей Туманов.
– С кем? – переспросила я, покрутив головой по сторонам, словно из леса к нам могла выйти эта самая владычица. Коготь покосился на меня, как на умалишённую.
– Вообще-то, Владычица Туманов – это скала, из которой высечена императорская тюрьма для особо опасных преступников… и ведьмаков тоже, – добавил он, выразительно глянув на меня. – Не знала?
– Э…. Ну…. – промямлила я, судорожно пытаясь вспомнить – о чём-то подобном рассказывал Олафий – или придумать хоть какую-нибудь мало-мальски правдивую ложь. Но потом поняла, что с грифоном такое не получится. Или просто захотела так думать. – Не знала…. У меня… э… сложностей с законом раньше не было.
Если он и не поверил, то не стал расспрашивать.
– Заметил, – с нотками иронии отозвался парень, подходя поближе. Теперь, даже если бы я очень сильно постаралась, убежать не выйдет. Ему достаточно протянуть руку и схватить меня. – Откуда родом будешь?
– Ну…. Издалека…. Я не местная, в общем. А ты?
– Моя страна за Восточным морем. Но родился я в столице империи. Жил с отцом среди людей.
За морем…. Эти места, выходит, ему вовсе не родные. Тогда неудивительно, что прежде мне не встречалось ни единого упоминания о таких, как Коготь.
– Странно, я ничего о грифонах не слышала….
– О нас не многие знают. В Гранта тоже никто не догадывался, кто мы такие.
Коготь задумался, крутя в пальцах длинное серое перо с чёрной окантовкой, мягко спланировавшее с его ноги.
– Пока не началась война с хаат. Мои родичи никогда не вмешивались в разборки этого континента, а я по глупости влез. На стороне Дома Зверя… – он снова умолк.
– Когда мы попали в окружение – совсем небольшой группой, хаат попытались уйти. А люди помешали… попытались помешать….
– Ты помог хаат, да?
Парень кивнул, скривившись в горькой усмешке.
– И у них получилось. Вот только потом никто не спешил мне помочь. Я долго скрывался от людей, но всё равно попался. Когда камеры тюрьмы переполнялись, преступников отдавали мне. Сама понимаешь, почти все они были хаат. Ипостась я сменить не мог. Забыть предательство – тоже. Для меня врагами стали все бескрылые, понимаешь? Я жил от жертвы к жертве, забыл о свободе. Упивался их смертью. Я не хотел уходить, – в его голосе сквозило отчаяние, а речь становилась всё более бессвязной.