Алёна смотрит на то, как кровь наполняет сложенные лодочкой ладони с, пусть сейчас этого и практически не видно, посиневшими от холода ногтями, и торопится подойти поближе к заветному месту.
Если сейчас ни хрена не получится, то…
Она резким движением выплёскивает кровь вперёд. И с удовлетворением видит, как в непроницаемой стене появляется прореха. Причём — достаточно большая, чтобы пробраться внутрь. Алёна торопливо протискивается до того, как стена начнёт зарастать. Она чудом успевает в самый последний момент — часть куртки защипывает, и приходится стянуть её с себя — сил на то, чтобы порвать пуховик у неё точно нет. Алёна оборачивается и смотрит на повисший в воздухе пуховик. Передёргивает плечами — и от холода тоже. Вернее — в первую очередь от холода, потому что после нескольких часов блуждания по развалинам и борьбы сначала с метелью, а потом и с морозом… безуспешной практически… повисшие в воздухе шмотки почти не вызывают эмоций. Разве что вялую мысль, как по киношному это выглядит. А вот ощущение впивающихся в обнажённую кожу рук иголочек холода слишком яркое, чтобы его игнорировать. Она обхватывает себя руками и направляется вперёд. До того места, где воздух дрожит особенно сильно, остаётся всего-то пара шагов.
И Алёна сильно так надеется, что так или иначе, но эта прогулка всё же завершится.
На последнем шаге она останавливается. И даже ненадолго забывает о холоде. Хотя тело продолжает дрожать. Но… пофиг. Сейчас то, что она видит перед собой, гораздо важнее перспективы отморозить себе всё, что только возможно… Алёна и подумать не могла, что когда-нибудь случится что-то, что заставит её думать в таком ключе. Но…
Это… если, конечно, это именно тот самый артефакт, который она тут ищет, оно похоже на осколок фарфоровой то ли тарелки, то ли чашки — Алёна вспоминает, как, когда они однажды сбежали из детдома и шлялись по окраинам города, где было полно частных домов, она видела такие осколки с рисунками в пыли. Кому-то то ли не хватало терпения отнести битую посуду в мусорные баки, до которых, к слову, было не так уж и далеко, то ли просто было наплевать на то, куда выбрасывать осколки. О которые, между прочим, вполне могли порезаться те же собаки. Пусть даже Алёна никогда особенно не любила этих животных. Она вспоминает, как с девчонками собирала эти осколки, особенно радуясь, если попадались с цветками… Потом они менялись, стараясь собрать самую красивую коллекцию, делали «секретики», закапывая стекляшки, бусинки и прочий хлам, в песок и накрывая его прозрачным стеклом. Чтобы можно было потом смахнуть землю и увидеть красоту… Алёна улыбается. Какие глупости вспоминаются.
А ведь в детстве это таким важным казалось.
Например, сейчас всплывает в памяти, как она спланировала кражу особенно красивой бусинки, уговорив девчонку из семьи, проживавшей в одном из самых красивых частных домов, сделать такой вот секретик. Помимо бусинки девчонка туда закопала ещё и женскую — вероятно, мамину — серьгу, которая, как теперь Алёна понимает, была золотой и с вполне себе драгоценным камнем. И какой-то цветок. Получилось, кстати, если она правильно это сейчас помнит, даже красиво… Алёна почти по итогу эту бусинку забрала, но потратила слишком много времени на борьбу с некстати проснувшейся совестью и когда всё же решилась, девчонка уже передумала и забрала всё, что спрятала в секретик… Как же Алёна тогда бесилась!!!
Причём — не из-за серьги, которую вполне себе можно было бы продать, пусть даже сообразила она это вот только теперь, а из-за перламутровой стекляшки. Ну… в двенадцать лет она была дурой. Что тут ещё можно сказать. Слишком совестливой дурой, кстати говоря, если даже не смогла прикарманить то, что практически упало в руки.