Эдгар вздыхает и поднимается из-за стола. Осторожно перекладывает открытый конверт во внутренний карман пиджака, слыша, как тот шуршит, сминаясь. И это заставляет морщиться. До боли не хочется потом видеть, в каком состоянии будет конверт — всё же Эдгар предпочитает, чтобы послания деда, пусть даже они и не доставляют особого удовольствия своим содержанием, оставались неповреждёнными — но тащить его в руках, пусть даже идти не так уж и далеко, он не собирается. Как-то совершенно не хочется, чтобы бумага, на которой изложена такая новость, видела больше света и… мира… чем можно себе позволить. И плевать, что это ни к чему катастрофичному не приведёт. Достаточно и собственных нервов.
Насколько же это ненормально…
Только, если вдуматься, вся его жизнь далека от нормальной.
Эдгар запирает входную дверь, порадовавшись, что не разбудил ни Ольгу, которой с утра на работу, ни Винса… навязанного ему Самантой и Ольгой же, кстати говоря… и неспешно спускается по лестнице до седьмого этажа. Там он несколько минут стоит напротив лифта, всеми силами демонстрируя нетерпеливое ожидание, а потом, демонстративно махнув рукой, спускается на шесть ступенек вниз по пролёту и со всей силы вдавливает ладонь в тут же поддавшуюся стену. Спустя полминуты, которые требуются на то, чтобы замаскированная под нишу дверь отъехала в сторону, он проскальзывает внутрь и, дождавшись, пока дверь вернётся в исходное положение, касается выступа на стене слева от себя. И жмурится от вспыхнувших полос вдоль стен. И ведь свет-то далеко не яркий. Даже тусклый. Но почему-то он неизменно бьёт по глазам. Эдгар поправляет пиджак, коснувшись конверта через ткань, и делает первый шаг.
По лестнице, уводящей вниз, он идёт по-прежнему неспешно. Да, конечно, тут вряд ли можно встретить хоть одну живую душу. Но это же не означает, что стоит поддаваться желанию как можно быстрее покончить с делом и из-за этого срываться на бег? Особенно, когда в этом вообще нет ни малейшей необходимости. Так что — медленно и плавно.
Почему дед написал именно теперь, Эдгар не хочет думать. Потому что слишком много может быть вариантов. И ни один из них ему не нравится. Но…
Дверь в конце спуска почему-то всегда появляется неожиданно. Как будто бы её тут и вовсе не должно бы быть. Но — есть.
Эдгар останавливается на последней ступеньке, не торопясь спускаться на площадку перед невзрачной, сливающейся с окружающими стенами дверью. Глупости, конечно, но… Нет. Никто и никогда из тех, кто проходил по этому пути, не замечал, чтобы кафель с рисунком в виде черешни на ровном квадрате в полметра перед дверью как-то влиял на события, но почему-то Эдгару всегда кажется, что этот последний шаг определяет… многое. Возможно, это не более, чем разыгравшееся воображение, конечно, но…
Эдгар медленно вдыхает и тут же делает резких выдох. Так, чтобы в лёгких не осталось воздуха. И только после этого делает последний шаг. И стучит по двери.
Спустя растянутые в сознании на часы семь секунд, за которые, кажется, создаются и распадаются в прах цивилизации, дверь приоткрывается, открывая вид на блёклую, как и во все времена, что Эдгар тут бывает, Аманду.
— Ты что-то зачастил, — бесцветным голосом сообщает Аманда, отходя назад.
— Так получается, — покаянным тоном признаётся Эдгар, проходя внутрь.
Зачастил в исполнении Аманды означает, что он появился в «Погребке» второй раз за полгода.
Коридор, по которому Эдгар вместе с Амандой, которую, видимо, опять за что-то наказали, если она снова отвечает за особую дверь, идёт в основной зал, не отпечатывается в сознании. Это… определённо магия, но Эдгару всегда было лень разбираться, какая именно. Хотя бы потому, что никакой практической пользы это знание в себе не несёт — Эдгар попросту не представляет, как можно это использовать. Да и ради чего? Ничего такого, на что можно было бы обменять подобное знание, если, конечно, вообще задумываться о такой вещи, как торговля информацией… в смысле — шантаже… ничего такого от Нелли Эдгар получить не сможет. Да и не хочет — хорошие отношения с хозяйкой «Погребка» как-то выглядят гораздо предпочтительнее, чем сиюминутная выгода.
С хозяевами.
Из-за которых — из-за которого, то есть — собственно и появилась мысль касательно торга.