Но даже если бы им было восемнадцать, и их бы не… глупости. Дом же специализируется именно на прошедших первое совершеннолетие. Тем более, что им некуда идти. А чиновники всяко пытаются быть «хорошими» и… позаботиться о сиротах. Не очень понятно — с чего вдруг, но… Никита прислоняет голову к стеклу, игнорируя то, что от тряски он едва ли не бьётся теперь в окно, и шумно втягивает воздух, пытаясь сбить подступившие слёзы отчаяния. Потому что он никак не может толком додумать мысль. И это пугает.
Первый пропускной пункт, возле которого их высадили, Никита рассматривает тщательно. Насколько это позволяет время — документы у сопровождающих их людей охрана просматривает достаточно небрежно. Но и этого хватает, чтобы понять, что, если всё же придётся отсюда сбегать, что пока что видится скорее возможностью, чем целью, то нужно выбирать маршрут, который будет лежать подальше от этого места. Потому что Никита не уверен в том, что Лизке удастся убежать от этих людей. Или — что получится просочиться мимо них незаметно.
По воде?
Ни он, ни Лизка, к сожалению, почти не умеют плавать. Только держаться на поверхности. Да и всё. Кроме того вряд ли берега не патрулирует охрана.
— Половина реки проклята, — на грани слышимости шепчет Лизка, чуть сбившись с шага, чтобы иметь повод опереться на него, не вызывая подозрения у сопровождающих. Ах, да. Проклятие. Никита морщится. Тогда — тем более. Даже если получится спереть лодку — которая не факт, что тут есть — плыть он не решится. Да и в случае, если тут есть лодки — охрана совершенно точно будет патрулировать берег. Никита поправляет рюкзак, понимая, что муть, не дававшая толком сосредоточиться последние дни, немного отступила.
Настолько, что он даже может удивиться тому, что тут столько народа в охране. Зачем такое количество на один-единственный приют? Это что — колония? Тюрьма?
Он старается не замедлять шага, проходя узкий перешеек, соединяющий почти остров с большой землёй, до второго поста охраны. Которая уже более придирчиво рассматривает документы. Причём, двое из пяти охранников не отпускают из рук автоматы. Точно тюрьма.
Впрочем, стоит им пройти через шлагбаум и чуть отойти от пропускного пункта, все мысли об устройстве Дома, количества охраны, попыток сбежать, их с Лизкой будущем и прочих мелочах вылетают из головы, которую как будто бы с размаху погружают в холодный кисель. Который окончательно вымывает то марево, которое поселилось в мыслях со дня смерти родителей. И это… неприятно. Не только потому, что вернулась ясность мыслей, но и из-за мерзкого ощущения этого самого трупного киселя. Почему-то возникает именно такая ассоциация. Что-то густое, липкое и холодное. Зеленовато-сизое, покрытое расцветающими островками плесени. Что-то, что облепляет лицо, втекая в уши, нос и горло, лишая возможности дышать и оставляя привкус тлена на корне языка, от которого к горлу подкатывает рвота. Никита чувствует, что как будто бы раздваивается. Он фиксирует, что спокойно идёт рядом с Лизкой, которая односложно отвечает сопровождающей их женщине, и в то же время едва ли не корчится от отвращения. И чувства, как будто бы он прямо сейчас задыхается. Но…
Чем дальше они отходят от берега, тем больше нарастает это странное пугающее ощущение. Теперь помимо киселя, покрытого пятнами разложения, Никита чувствует, как время от времени к коже прикасается что-то огромное и склизкое, как рыба или какой-то другой водный гад. Он передёргивается от отвращения. И слышит… голос?
Голоса…
Вернее…
Как будто бы кто-то говорит сразу сотней или тысячью голосов одновременно.
Шёпот, крик, пение. Ласковые уговоры, угрозы, монотонное произнесение чего-то, что Никита не в состоянии понять. Но хочет прижать ладони к ушам, но понимает, что тело продолжает спокойно идти по дороге. При том, что даже Лизка сейчас не замечает ровным счётом ничего странного. Лизка, которая всегда чувствует его едва ли не как саму себя.
И это пугает ещё больше.
Один… Он один. И всегда теперь будет… Один?
Нет. Нет, нет, нет!
Это не так.
У него всё ещё есть Лизка. Лизка, которая по утрам смотрит на мир через завесу спутанных светлых — так непохожих на его собственные — волос одним только правым глазом. Потому что левый спросонья не открывается. Лизка, не вписывающаяся в повороты до тех пор, пока не зальёт в себя три огромные кружки чая. Лизка, которая всё, что у него теперь осталось.
Никита дёргается, каким-то непонятным для самого себя способом сбрасывая это навязанное непонятно чем или кем ощущение ненужности. То сползает с тела клубком могильных белых червей, оставляя после себя ощущение боли и чего-то, что тянет… куда? Никита заставляет себя перестать концентрироваться на наносном. И тут же в его уши вливаются вполне обычные звуки. Перестук каблуков по асфальту. Шорох травы по обе стороны от дороги, шум ветра в расцвеченных красками осени кронах деревьев. Разговор Лизки с женщиной. Вернее — попытки Лизки отвязаться от пытающейся изображать участие женщины. Неудачные, увы. Но это всё обыденно. Только…