Хотя, быть может, что и появились…
Эдгар медленно движется по тропке, осматриваясь вокруг. В то, что кто-то решит проникнуть на территорию Дома с этой стороны острова, он ни капли не верит. Всё же таких идиотов, которые решат сначала плыть по проклятой стороне реки, а потом пытаться взобраться по скалам, в городе не водится. Подыхают раньше, чем получат возможность осуществить подобное. Да и в то, что кому-то может прийти в голову сбежать по этой дороге, поверить не получится, хотя Эдгар не поручится за то, что в чью-то глупую голову не придёт подобная мысль. Всякое ж бывает. В метрах десяти от того места, где он сейчас находится, начинается вода, скрытая не увядшим ещё камышом и рогозом. И со скалы это смотрится даже мирно. Прям навевает мысли об удочке и нескольких часах медитации над поплавком. Эдгар чувствует воду… правда, и сам не до конца понимает, как именно. Потому что точно не по запаху. Да и плеска сегодня не слышно — день ясный и безветренный. Магия, что ли? Та, что не должна просыпаться ни в коем случае. Та, из-за которой эта сторона реки и считается проклятой — и наплевать, что река едина, и вода в ней по идее должна смешиваться. На проклятие это не имеет никакого влияния. Магия, чтоб её.
Именно та, из-за которой сила города бесит.
Бесит тем, что, присутствуя сейчас где-то в глубине души, напоминает Эдгару о том, кем он был… кем он остаётся до сих пор. Стоит только дать слабину хотя бы на мгновение, как в памяти всплывают коридоры катакомб Старого города. Тренировки, боевые задания — которых, конечно, в его семнадцать лет было ещё слишком мало, но первую кровь он взять успел. И даже отличился в этом, кажется. По крайней мере наставник, который не пережил день штурма, удостоил его уважительного взгляда, увидев то, во что он при помощи карманного ножика и самой капельки магии превратил тело противника… Нет, тот ни разу не являлся ему в кошмарах. По крайней мере — во времена, когда он был в Старом городе. После… Эдгар не помнит, был ли конкретно этот момент в череде снов. Тем более, что лица его он и не помнит. Тогда это не имело значения — что молодому последователю «Светоча», у которого блестящие перспективы, до какого-то жалкого неудачника? Теперь… спустя семнадцать лет даже если это лицо и является в череде снов, идентифицировать его Эдгар не сумеет. Да и чёрт с ним. Какое теперь-то дело до умершего столько лет назад? То, что он будет помнить его лицо, не вернёт его к жизни. Значит, и думать о нём не стоит.
Эдгар спрыгивает вниз, самую малость корректируя падение магией, чтобы не разбиться. Магия впрыскивается в кровь, заставляя на мгновение забыть о том, кто он, и где. Как тогда, годы тому назад. Потом — Эдгар знает — придёт боль. Она всегда приходит. С тех самых пор, как он отрёкся от «Светоча» и забыл дорогу в Старый город, сила, что была дарована ему лидером, всегда взымает плату. С этим, конечно, пришлось смириться. Хотя воспоминание о том, насколько легко можно было проделывать такое, как сейчас — да и много больше, не ограничивая себя необходимостью рисовать знаки специальной краской, с которой не расстаются как рядовые обыватели, так и сильные маги города — заставляет сомневаться в выбранном пути. Даже при том, что Эдгар знает, насколько следование идеям лидера было неверным.
Он с некоторым трудом выбирается из нагромождения камней, расположившихся у подножия скалы, замечая несколько змеиных гнёзд и заросли лиловой дрёмы, одно только нахождения рядом с которой способно отправить человека в кому. Приходится спешно наносить соответствующие знаки на предплечье, думая, что по возвращении домой стоит поблагодарить Ольгу за то, что она не пожалела времени и сил на то, чтобы приучить его всегда таскать с собой набор. Он опускает закатанный рукав и, перепрыгивая с камня на камень, направляется в воде. Та спокойна настолько, что кажется даже несуществующей. Как будто бы сама река не более, чем плод воображения. Одна из черт проклятой стороны, если Эдгар правильно сейчас помнит её характеристики, конечно.