– И куда она исчезла? – спросила она едва слышно, глядя на его пальцы. – Нам нужно это понять.
Здесь Гэвин обычно прекращал думать на эту тему. Он мог представить, что был несчастный случай, после которого он остался на попечении Дома, или – что еще хуже – она намеренно бросила его там.
Но, как и ожидалось от Дэлайлы, ее это все не испугало.
– Мы должны отыскать объяснения, не дав при этом людям понять, что ты живешь один… – она потерла свой средний палец о кончик большого. – Найти способ, чтобы не подставить вас обоих.
В такой близи нельзя было не заметить, как ее ресницы касаются щек, когда она моргает, как морщит лоб, когда задумывается. Она переплела свои пальцы с его, разглядывая каждый. Его рука выглядела огромной на фоне ее: гигантские ладони с длинными тонкими пальцами, испачканными чернилами. Он начал отвлекаться от разговора и просто начал представлять, как его большие ладони будут смотреться на разных частях ее тела, которые он еще не видел, но когда она заговорила, он снова вернул свое внимание к теме.
– А ты не думал, – начала она, замолчала и прикусила нижнюю губу. Гэвин заметил это и в ответ облизнул свои губы. – Ты не думал, что Дом что-то сделал с…
Кровь Гэвина превратилась в лед, он подался вперед и приложил пальцы к губам Дэлайлы, чтобы она замолчала.
– Молчи, – прошептал он, взглядом блуждая по комнате. Сама мысль, что Дом сделал что-то плохое, заставила все внутри сжаться. Он только представил, что Дом мог бы услышать их разговор об этом, и ему тут же стало не по себе.
Ему только что послышалось шарканье? Скольжение? Та часть Гэвина, что за последние двадцать четыре часа стала параноиком, была уверена: что-то двигалось – вытянулось или развернулось – под его ногами. Ковер накрывал алюминий, алюминий стоял на цементе, а цемент – на земле, в которой были камни и жуки, корни деревьев. Он замер и встретился взглядом с испуганной Дэлайлой.
– Что такое? – пробормотала она из-под его пальцев, но он смог лишь покачать головой. Пот скатывался по шее на спину, Гэвин закрыл глаза, досчитал до десяти, встал и подошел к двери, открыв ее, чтобы посмотреть на ряды деревьев, что обрамляли дорожку к улице Малберри.
Где жили соседи.
Закрывая дверь, он сказал:
– Это она бросила меня, Дэлайла. Она бросила, а Дом – нет. Больше я ничего не знаю.
У стен были уши. У неба – глаза. И Гэвин задумался, были ли где-нибудь ответы на вопросы, которые он не решался задать, и где вообще их стоило искать.
***
Гэвин подозревал, что сходит с ума. Разве можно в один день чувствовать себя защищенным, а в другой – настолько встревоженным? Дом не изменился, а вот он – да. Он стал подозрительным и недоверчивым, и когда скрывался за поворотом от дома, то чувствовал укол вины. Дом защищал его от зимних бурь и одиноких дней. Кормил его и одевал, был всем, что ему было нужно. До появления Дэлайлы.
Он задумался, проходили ли через это все родители и дети. Трудности взросления, – так он назвал это. И так оно и было. Чего бы ни хотел Дом, Гэвин уже не был мальчиком, поглощенным моделированием самолетиков и коробочками Лего. Многое изменилось, и они оба должны к этому привыкнуть.
Ворота со скрипом открылись, и воздух вокруг него потеплел. Лозы цеплялись за его футболку, когда он проходил мимо них. Дверь открылась, как только он направился к ней. Из трубы появился черный дымок, закручиваясь в спираль. Чем ближе он подходил к Дому, тем плотнее были облака. Это напомнило ему поведение собаки, которая услышала, как ключи хозяина звякнули в замке, и он мог почти представить, как из черного хода высовывается хвост и бешено виляет.
Он поднялся на крыльцо, а оттуда – в дом, где пахло испеченным печеньем.
– Я дома, – сказал он, как делал каждый день.
Мебель словно повернулась к нему; все слушало. Но чего? Все было таким, как прежде, а он не мог избавиться от ощущения, словно что-то не так. Что Дом ждет.
– Спасибо за печенье, – сказал он, идя по сверкающему полу и протянув руку к тарелке, полной свежеиспеченного печенья с шоколадной крошкой. Его любимого.
Дом никогда не приготовил бы печенье, если бы услышал, что Гэвин говорил о матери, – он интуитивно это понимал. Но телевизор не включился. Пианино не играло. Он нашел на стойке стакан с холодным молоком и отнес его и тарелку на Стол на Кухне, усевшись и пытаясь ни о чем не думать. Его тревога исходила не из страха, а из-за произошедшего вчера, и они оба – вместе с Домом – словно ходили друг перед другом на цыпочках.