Доктор МакНейлл изучил ее карту, перелистнув первую страницу с информацией о ее страховке, чтобы добраться до следующего листа. Тот был весь исписан: три одинаковых записи о случившемся с Дэлайлой. Каждая запись, конечно же, была сделана разным почерком, ведь это писали разные медсестры. Одна из них – с именем Лиза на бейджике – осталась здесь, прислонившись к стене.
Дэлайле не нужно было спрашивать, она и так знала, что медсестра Лиза осталась в кабинете, чтобы Дэлайле не пришлось оставаться наедине с мужчиной.
– Здесь говорится, что вы запутались в занавеске душевой кабинки, – когда доктор взглянул ей в глаза, она ощутила его беспокойство. Она знала, что он думает о том же, о чем и медсестры: «Тебя ударил твой парень».
Она глубоко вдохнула и повторила ему то же, что уже рассказывала трижды до этого: глупую и жуткую историю, которую сама сочинила.
– Я пролила на себя ужин. Потом поднялась наверх в душ, споткнулась в кабинке и запуталась в занавеске.
– Запуталась только ваша рука? – спросил он, словно уточняя и даже заглядывая в записи о случившемся, чтобы проверить. В его голосе было слышно недоверие; ему нужно было услышать о произошедшем самому.
– Ну, я вся запуталась. Но поранила только руку.
– Как-то представляется с трудом.
– Я упала, а шторка свисала в кабинке. Она полиэтиленовая, и я в ней запуталась.
– И все это как-то порвалось на полоски и стало напоминать пальцы?
– Нет. Не порвалось… – она умолкла.
Он ждал, что она расскажет больше, но добавить ей было нечего. Она понимала, что история так себе. И чувствовала, как сильно жгут глаза подступающие слезы.
Закрыв ее карту, доктор вздохнул и подъехал ближе к Дэлайле на стуле на колесиках.
– Дэлайла.
Она сглотнула, глядя ему в глаза.
– Вы не одна, понимаете? Если вам нужна помощь, чтобы справиться с этим…
– Я знаю, о чем вы думаете, но Гэвин такого мне не сделал бы.
Доктор МакНейлл закрыл глаза, медленно кивая. Когда он снова их открыл, он тихо спросил:
– Хотите сейчас поговорить с кем-нибудь другим?
Дэлайла без промедления ответила:
– Да. С Гэвином.
– Вашим родителям стоило бы попросить его держаться от вас подальше. Буду честным, Дэлайла. Все это выглядит плохо. Будь вы моей дочерью, я бы расспросил Гэвина о его роли во всем этом.
Словно по команде, из комнаты ожидания раздался голос отца. Она не смогла разобрать слов, но его гнев был громким, а слова отрывистыми фразами ударяли Гэвина, словно пули.
– Это ужасно для него, – приглушенным шепотом сказала Дэлайла, все-таки не сумев сдержать слезы, глядя слезы на занавеску, огораживающую маленькое пространство от коридора. – Это пытка для него, а он ничего не может сделать. Он мучается, что сейчас не со мной.
– Но вы ведь понимаете, почему он не здесь.
Невесело хохотнув, Дэлайла посмотрела на него краем глаза.
– Я уеду домой с родителями, папа будет смотреть новости, а мама – читать книгу. А единственный человек, которому нужно знать, в порядке ли моя рука, в комнате ожидания выслушивает крики за то, чего не делал.
Доктор МакНейлл оглянулся через плечо на медсестру Лизу. Та пожала плечами, и он снова повернулся к Дэлайле.
– Хочу, чтобы вы пришли ко мне через неделю, чтобы я убедился, правильно ли заживает рана.
***
Когда Дэлайла вышла из процедурного кабинета, рука ее была забинтована, а кровь гудела от обезболивающих, и ей хватило одного взгляда на лицо отца, чтобы понять, что не стоит и спрашивать, о чем он говорил Гэвину. Она понимала, что у нее нет телефона, он остался у Гэвина. Так что она даже не могла написать ему, чтобы узнать, куда он ушел и видел ли Давала.
Комната ожидания была не такой людной, как ей представлялось по голосам и суете, доносившимся в процедурную. Когда доктор МакНейлл жестом позвал их, ее родители прошли за ним в соседний кабинет, отделенный стеклянной стеной, через которую Дэлайле было видно, как он объясняет им возникновение раны. Он указал на свою руку, похлопал по ней и настойчиво о чем-то заговорил, скрючив пальцы и делая царапающие движения. Дэлайла смотрела на него с широко раскрытыми глазами, пытаясь понять, рассказывает ли он ее версию событий. Она засомневалась в этом. Один взгляд на Гэвина в его темных облегающих штанах, потертой обуви и с растрепанными темными волосами, и любой взрослый подумал бы, что он уже не просто странный, а практически стал подозрительным. Лишь Дэлайла знала, что единственная грубость, что мог позволить себе Гэвин по отношению к ней, – это покусывающие поцелуи, о которых она сама просила.