— Ты думаешь, что если я позволю себе испытывать горе, то выживу?
— Если ты позволишь себе услышать своё сердце, то да. Но никто не знает, что там. Горе или боль, желание жить или искать любовь, воевать или созидать, ненавидеть или принимать. Ты тоже не узнаешь об этом, пока не позволишь себе чувствовать. Я считаю, что твоя болезнь — это наказание самой себя за ошибку, которую ты совершила, доверившись не той. Ты казнишь сама себя. Ты сама себе палач.
— Я же говорила тебе об этом, — напоминаю ему.
— Именно. Только тогда я не мог понять суть твоих слов, а теперь понимаю.
— Это страшно, — признаюсь я. — Страшно, Томáс, узнать, что же там… что там внутри моего сердца. Я боюсь.
— Знаю. Знаю, Флорина. И это нормально. Бояться узнать свои чувства и признать их страшно. Бояться это приемлемо для любого живого существа. Страх тоже понятен. Но если ты сможешь сделать это, то тебе больше ничего не будет страшно. Вообще, ничего. Никто больше не разобьёт твоё сердце. Я буду рядом. Когда ты решишь, что готова пережить прошлое и открыть своё сердце, я буду рядом с тобой, чтобы поддержать тебя или помолчать, или сойти с ума. Не важно, какой способ лечения ты для себя изберёшь. Важно, чтобы ты рискнула.
Я бы слушала его и слушала, говорила с ним вечность, но больше не в силах держать свой разум под контролем.
— Прости… я не могу… хочу спать, — выдавливаю из себя. Мои глаза закрываются. Злюсь на себя внутри, потому что это не то, чего я хочу.
— Подожди, тебе нужно поесть. Флорина, просыпайся, нужно поесть, — Томáс забирается на кровать и тормошит меня. Я слабо приоткрываю глаза.
— Не могу… тошнит… каждый… нет, — едва слышно говорю я, еле шевеля губами.
— Я знаю, что тебе может помочь.
Вряд ли. Я даже сама не знаю…
Что за чёрт?
От ужаса мои глаза распахиваются настолько широко, что перед ними скачут чёрные мушки. Томáс грубо сжимает мои щёки и силой открывает мой рот, а затем туда льётся кровь. Горячая, горькая и пульсирующая в моей гортани.
— Нет… Томáс… меня…
— Не стошнит. Разреши себе принять её. Давай, Флорина. Давай, — требует он.
Господи, меня сейчас, и правда, вырвет прямо на него. Я всё испачкаю, и это будет не отмыть. Кто-нибудь ещё узнает об этом, и тогда…
Я отключаюсь. Вот так. Просто беру и теряю сознание или засыпаю, это сложно определить.
Глава 24
Друг мой, наверное, ты считаешь, что я слишком быстро сдалась. Ты думаешь, что я страдаю ерундой и выдумываю себе проблемы, раз довела себя до такого состояния. Разве это не доказательство того, что мы с тобой похожи? Когда тебе плохо, и ты теряешь кого-то близкого, или тебя не любят и бросают, то как ты себя ведёшь? А мы изначально более эмоциональны и чувствительны. Соглашусь с тем, что я сдалась, потому что не смогла пережить предательство и смерть своей семьи. Не смогла стереть из памяти ту кровавую бойню в церкви и последующие события, потому что это невозможно. Я не сошла с ума, просто замерла, заморозила себя изнутри, только бы ничего не чувствовать. Это агония, мой друг. Это ужасно больно. Ты сейчас напомнишь мне, что в моей жизни появился потрясающий вампир. Он сексуален, искренен и живёт по совести. Он готов меня спасти. Но вот загвоздка в том, что я не жертва, а убийца. Меня не нужно спасать. Очень часто меня пытались спасти, и это лишь отдаляло меня от нормального состояния. Вот такой парадокс.
— Флорина — Флорина, всё хорошо.
Мне на лоб ложится что-то прохладное, и я распахиваю глаза. Моё сердце быстро колотится в груди, и я хватаюсь за руку Томáса, пока зрение стабилизуется.
— Всё хорошо. Ты в безопасности, — мягко произносит он. — Прости, мне пришлось тебя растормошить, чтобы ты проснулась. У тебя был кошмар.
Хмурюсь, оглядывая комнату в самолёте. А затем вспоминаю, что я опять потеряла сознание.
— Долго я была в отключке? — спрашиваю хриплым голосом, привставая на кровати. Мне сразу же на лицо летит мокрое полотенце, и я кривлюсь.
— Мы приземлились пять часов назад, — Томáс быстро убирает полотенце.
— И ты не разбудил меня?
— Не смог. Я будил тебя на протяжении трёх часов, как только у тебя начались кошмары и лихорадка. Мне оставалось только лишь сбивать жар холодной водой и не допускать сюда никого, пока ты сама не проснулась.
— Хм, — хмурюсь, уже полностью проснувшись. Двигаю шеей и разминаю её.
— Как ты себя чувствуешь?
Бросаю взгляд на Томáса и мягко улыбаюсь.
— Нормально, хотя ты едва не убил меня.
— Я не хотел, — Томáс отводит взгляд, заметно сожалея о том, что сделал. — Я думал, что это отличный выход. Сав сказал, что моя кровь — это твоё лекарство, и я решил попробовать. Но я понятия не имел, что ты впадёшь в кому. Я не предполагал такого исхода, и мне очень жаль. Я волновался.