И вот находиться лицом к лицу перед фактами, которые были скрыты мраком и темнотой, страшно. Нет, боль, конечно, присутствует, но страх намного сильнее. Ведь теперь тебе нужно признаться в том, что твои мысли были поверхностными, а поступки жестокими. Тебе нужно увидеть, насколько ты ошибалась. Тебя уже ткнули в дерьмо лицом. И это твоё дерьмо, в котором тебе было удобно обвинять других, чтобы просто не брать ответственность за свои решения.
— Чёрт, я постоянно забываю, что ты снова вампир, — Томас кривит нос, словно от меня плохо пахнет. — Ты же всё слышала и не поела. Ты совершила ошибку, Флорина.
У меня сдавливает горло, пока я наблюдаю за тем, как Томас застёгивает свою дорожную сумку и берёт её в руку. Без слов он направляется ко мне, чтобы уйти.
— Подожди, — шепчу я, преграждая ему путь. По моему лицу стекают капли дождя, я до нитки промокла, стою в грязи, и соль от пролитых слёз, кажется, выжигает мою кожу, как вечную татуировку горя.
— У меня нет времени. Если ты здесь, то знаешь, что Стан скоро прибудет, — сухо произносит он, избегая смотреть на меня.
— Пожалуйста, дай мне десять минут, — прошу я, делая шаг в сторону и не пропуская его.
— У меня нет времени. Флорина, я же могу сделать тебе больно, — шипит он. И всё же не смотрит на меня.
— Десять минут ты можешь найти, Томас. Дай мне… всего десять минут. Пожалуйста. Я же… люблю…
— Нет, — резко реагируя, Томас вскидывает голову и смотрит на меня глазами, полными боли. — Нет. Не нужно это говорить. Нет. Это лишнее. Отойди с дороги, а лучше зайди сюда. Ты заболеешь.
— Я вампир, — напоминаю ему, хлюпая носом.
Томас снова морщит нос, словно ему неприятно это. Но думаю, что теперь ему не нравится, что он воспринимает меня, как человека, опять забывая, что я не болею, и мне не холодно.
— Ты высказал мне всё, теперь я хочу поговорить с тобой. Нет… то есть… я хочу сказать. Томас, пожалуйста, у каждого должен быть шанс. Дай мне шанс, который я не дала тебе, — произношу и хватаюсь пальцами за его руку. Мои мокрые пальцы скользят по его кожаной куртке, и он дёргается, словно я раню его каждым прикосновением. Мне приходится одёрнуть свою руку.
— Хорошо. Десять минут. Меня уже ждёт машина, — сухо кивнув, Томас заходит обратно в склеп, и я юркаю туда. Мой взгляд прикован к портрету Рома и гробу, стоящему на каменном возвышении.
— Голубой мрамор, — шепчу я, касаясь камня под гробом.
— Это было желание Рома.
— Спасибо. — Обернувшись, я пытаюсь поймать взгляд Томаса, но он как солдат, стоит ровно, как стрела, и смотрит в пустоту перед собой.
— Я вернул его домой. Это был просто знак уважения к нему, и только.
— И всё же спасибо, — хриплю я. Мне с трудом удаётся бороться с очередным желанием разрыдаться.
— Это всё? Мне нужно идти. Меня ждут, — Томас подчёркивает интонацией последнее слово.
— Нет… я… не знаю, с чего начать, — глубоко вздохнув, провожу пальцами по своим мокрым волосам, с которых капает вода.
— Значит, не время. Я…
— Подожди. Да это сложно, Томас. Мне сложно, вообще, даже дышать сейчас, я уже не говорю про разговор, но это мой шанс, и я не упущу его.
И что говорить? Могут ли слова выразить весь тот ад, который творится во мне? Нет. А я не оратор. Я… я не умею говорить, да ещё и признаваться в том, что я просто хреновый человек. Не придирайся к словам, мой друг. Ты понимаешь, как это трудно найти подходящее слово, чтобы задержать кого-то важного? Ты же понимаешь, как трудно передать все свои эмоции и сознаться в них сейчас? Стоит рискнуть?
— Я… мой отец всегда ненавидел, когда я плачу или, вообще, как-то проявляю эмоции. Моя мама никогда на людях не выглядела расстроенной или разочарованной, она всегда улыбалась. И я так завидовала ей. Мне казалось, что я неправильная, постоянно чем-то недовольна, и мне всего мало… мало. Мне было мало внимания. Мало любви. Мало сострадания. А потом… потом появились они, — с любовью смотрю на портрет Рома и нежно касаюсь пальцами его лица. — Стан и Рома. Стан изначально начал защищать меня, а Рома был тем отцом, которого я хотела бы для себя. Но я… не знаю, почему я настолько жестоко с ним поступила. Не знаю.