Егор больше не мог просто так это слушать – нужно было срочно прояснить, что происходит в пустом, по словам Инны, подъезде. Он, не снимая шорт, впрыгнул в полосатые спортивки, накинул, вспоминая неожиданный бетонный холод, поджидавший за входной дверью, легкий свитер, кроксы и выскочил наружу.
Подъезд напоминал гипогей Паолы, с лестницей на верхний, последний этаж, почему-то сейчас казавшейся бесконечной, пропадавшей в гиперболизированным возбужденным сознанием непроницаемом пределе. Хлопнул дверью, звук полетел в пространство, разрушив наваждение бесконечности пространства, и вот лестница была снова собой. Обычной, в одиннадцать ступеней.
Пробежал короткие два марша, не стал гадать в какую дверь стучать, выбрал центральную, над своей квартирой. На черном металле не значился номер, впрочем, как и на всех остальных квартирах этого дома. На всех, кроме его, «76» номера. Прикинул, номер должен был быть «79». На этом всё. Постучал. Получилось робко и он, опасаясь того, что за толщиной стального листа могли не услышать эту застенчивую дробь, набрал силы в костяшки кулака и приложился снова. На этот раз получилось хорошо, уверенно. Словно стучался человек, имеющий право требовать.
Тишина. Нигде не говорили, не кто не возмущался, не топал раздраженно к двери, не испытывал желание остудить нрав наглеца, не постеснявшегося…
Егор посмотрел на часы, было «01:57» на наручных часах.
… в два часа ночи стучать в дверь. Требовать. Требовать!
Не дождавшись, вновь натыкал дробью в сталь. Ничего не изменилось, не произошло. Тишина.
- Ну ладно. – Пробубнил он про себя. – Отсутствие результата – уже что-то. – Он развернулся от двери, спустился по лестнице вниз, на промежуточную площадку, посмотрел в давно не мытое окно.
Ивы никуда не делись, шевелили отростками и длинными листьями, подхваченные легким ночным бризом. И он хотел уже броситься в квартиру, схватить уличные найки, пробежаться по бетонному ходу, но вдруг….
Вдруг, там, внизу, задетая краем шара яркого гала ночной лампы, шевелилась странная фигура возле извивающегося, словно тело старого змея, ствола дерева. Он присмотрелся. Угловатая дергающаяся отдельными, словно куриные движения,геометрия отдаленно напоминала человеческую. На время движения замирали, и тогда Егору казалось, что это просто игра света, но просыпаясь, словно ото сна, геометрия плыла, не попадая в такт движениям дерева. И отчего все резче казалось, что это была человеческая фигура. Постепенно у неё появлялись плечи, руки, туловище. Но все еще не было ног.
И все же, слово, преодолев некий магнетизм, фигура смогла вырваться от коры, при этом неловко взмахнув рукам, с трудом удерживая равновесие. Неуклюже развернулась, шагнула вперед, выйдя из тьмы. Теперь стало отчетливо видно.
Это была старуха, укутанная в какие-то тряпки. В трясущейся руке кривая клюка. Она, словно не торопилась никуда, делала размеренные шаги очень медленно, словно в её прожитой жизни осталось еще столько же лет, сколько уже прожила. И все эти годы ей позволяли так расточительно тратить на эти шаги.
Он просмотрел маршрут старухи, прикинул, что та устремилась к лавочке, возле подъезда и понял, что у него есть все шансы её перехватить. Но прежде, чем отойти от окна, он еще раз взглянул на двор и, как минимум около двух ив, разглядел движения. Там так же, рожденные почкованием, дергались неестественным образом фигуры. Детей уже не было на площадке – «Все же их забрали» -, успокоено снял с себя ответственность Егор.
Не стал больше ждать – бросился в свою квартиру и уже на подходе к двери, в нос ударил тяжелый цветочный аромат. Егор вспомнил про цветник и про отвратительные вкусы его хозяек. От запаха засвербело в носоглотке, дико хотелось чихнуть но не получалось. Торопясь уйти из этого места, дал себе обещание разделаться с ужасной культурой. Но не сейчас.
Не сейчас.
Взялся за, хромом блестевшую, ручку входной двери, нажал наполовину. За дверью что-то происходило. Что-то такое, пока им не узнанное, но до боли знакомое. Приложился ухом, послушал. За дверью, словно снасти деревянного парусника, скрипело и хлопало парусами. Он еще надавил на ручку. И еще.
Дверь сорвало под диким напором, а его, подхваченного диким потоком, прижало к перилам лестничного марша. И давило, давило!