— Человек не может быть один, Наташа. Вспомни себя молодую, вспомни, как ты к людям тянулась.
— В молодости нет отдельных людей, есть плохо осознающая себя масса. Со временем некоторые люди научаются думать, им бы отпочковаться, стать наособицу, но они видят себя в представлениях о них окружения, хотят оправдать ожидания окружения, или доказывают что-то окружению. И это вместо того, чтобы спокойно разбираться, кто ты есть и чего ты на самом деле хочешь. Человек не может быть один — это все хорошо усвоили, и боятся выпасть из общей лодки, не сомневаясь, что непременно утонут.
Теперь представь такую ситуацию: некий субъект, назовём его Неудачником, оторвался от коллектива не по своей прихоти, а в силу особенно неудачных обстоятельств. Потом его жизнь выравнивается, однако Неудачник не спешит восстанавливать разорванные связи — он успел осознать преимущества одиночного плавания.
Тут приходит к нему Умник и говорит: «Ты живёшь не по правилам. А что может быть страшнее этого? Человек — социальное животное, и он не может быть свободным от общества». Неудачник делает изумлённые глаза: «Неужели?! А мне нравится жить так, как я живу». «Значит, ты окончательно утратил социальные навыки, — говорит Умник. — И это просто ужасно. По правилам тебе сейчас должно быть хреново, ты должен бы ощущать себя парией. Было бы намного лучше, если бы ты плохо чувствовал себя в одиночестве». «Но дело в том, что я не ощущаю себя одиноким, — стоит на своём Неудачник. — Не играть в социальные игры не означает не дорожить отдельными людьми. Есть люди, с которыми я не перезваниваюсь по сто раз на дню, но, если им потребуется моя помощь, я в лепёшку расшибусь, но сделаю всё, что будет в моих силах. И я знаю, что они тоже расшибутся для меня. Их мало, но они у меня есть. Ты, наверное, полагаешь, что у такого социально адаптированного субъекта, как ты, людей, готовых расшибиться ради тебя, значительно больше? Боюсь, что ты заблуждаешься, Умник. Почти все твои социальные связи ничего не стоят, но при этом отнимают у тебя уйму сил и времени. Времени, Умник, времени, — стало быть, жизни».
— Неужели тебя и в самом деле устраивает твой режим жизни, Вася?
— Я живу в таком режиме, при котором не цепляются идиотские догадки обо мне, до меня не долетают идиотские версии моей жизни, я не трачу бездну времени на выслушивание пространных идиотских советов. Итого: да, меня вполне устраивает то, как я живу. Если тебя обескураживает моя одичалость, я пойму. Я пойму тебя, Серёжа, как бы ты ни поступил. Ты не сможешь меня принять, когда, наконец, догадаешься, как мало во мне осталось от прежней веселушки. Ты единственный, кто пока видит меня прежними глазами, но когда-нибудь и ты рассмотришь удручающую реальность.
— Не о том ты говоришь. Веселушки я не вижу, реальность меня не удручает, а беспокоит. Рано или поздно твои раны всё равно затянутся, Наташа. И тогда ты можешь горько пожалеть, что не хотела ускорить этот процесс.
— Ты знаешь рецепт ускорения?
Она иронизировала, но Сергей ответил серьёзно.
— Предлагаю такой рецепт: рассказать мне обо всём. Вытащи на свет твои беды и печали. Вдруг они окажутся не такими уж грандиозными, а при ближайшем рассмотрении в чём-то даже забавными?
— Да, уж, обхохочешься, — Наташа холодно усмехнулась.
— Насчёт забавного я перегнул, но сделал это намеренно. — И Сергей заговорил о том, что только что понял: — Васенька, может быть, тебе родить ребёнка? — материнство способно встряхнуть любую женщину. Когда столько сильных ежеминутных впечатлений, уже не до прошлого. Я буду помогать, сделаю, всё, что потребуется. Я...
— У меня не может быть детей. — Чудовищное известие прозвучало как приговор Сергею.
— Это точно? — спросил он, ещё на что-то надеясь.
— Точнее не бывает, — Наташа отвернулась.
— Это из-за нашего... из-за меня?
— Не знаю, из-за тебя, или из-за меня, но это произошло тогда, после четвёртого курса, в Сочи. И давай закончим на этом разговор, поздно уже.
К утру Сергей отчётливо понимал, что по-прежнему ничего оставить не получится. Он варил кофе, подсушивал хлеб для тостов и думал о том, что скажет Наташе, когда она проснётся. Адекватно ситуации прозвучало бы только одно: «Я ухожу из семьи. Давай поженимся», и Сергей знал, что этого не произнесёт.
В Никольском он сам захотел приносить в постель завтраки для любимой, и делал это впервые в жизни. Его прежние интрижки на стороне были слишком мимолётными, чтобы успели завестись привычки и традиции, Оксана не допускала мужа на кухню, и правильно — это сугубо женская епархия, так то семья, а здесь, в Никольском, царили не чётко регламентированные супружеские обязанности, а недисциплинированные нежные чувства. Сергей получал колоссальное удовольствие, когда любимая, почувствовав аромат свежесваренного кофе, улыбалась, не открывая глаз, и только потом окончательно просыпалась. А в это утро его появление в спальне с подносом в руках должно было выглядеть жалким, даже шутовским. Но идти ему никуда не пришлось, в кухню вошла Наташа, умытая и причёсанная. Ах, как она деликатна, растроганно думал Сергей, глядя на любимую женщину воспалёнными от бессонной ночи глазами.
— Спасибо за кофе, Серёжа. Я уеду сейчас. Ты пока не звони, — Наташа казалась спокойной, даже поскучневшей.
Спустя несколько дней она позвонила сама.
— Не хочешь рыбку половить, Серёжка? — как ни в чём ни бывало, спросила Наташа. — Я бы посидела с удочкой. Только давай договоримся сразу: мы не возвращаемся к последнему разговору, не занимаемся бесполезными сожалениями. Мне хотелось бы поговорить о деле.
За дни, прошедшее после ошеломляющего Наташиного признания, Сергею открылось много неожиданного. Он привык считать, что их отношения с Наташей — это, прежде всего, его забота о ней, его поддержка, его сочувствие. Но он так и не смог помочь подруге, а вот она дала ему немало. Наташа не твердила день и ночь о том, что он талантлив, что зря смирился со своей ролью институтского препода, что способен на большее. Но Наташа верила в него, и, откуда ни возьмись, появились идеи, некоторые из них потихоньку уже пробовали воплощаться. Сергей поучаствовал в заметном архитектурном конкурсе. Победить ему, правда, не удалось, но появились новые интересные контакты, и, в конце концов, ему предложили небольшой, но технически сложный проект, с приличной, между прочим, оплатой. Мало того, что Наташа помогала ему в работе над проектом — как выяснилось, она не всё успела забыть, — по причине того, что дома у Сергея не было подходящих для работы условий, это ещё и происходило на улице Гоголя.
Даже если бы он умудрился впихнуть куда-нибудь большой стол и кульман, у него ничего не вышло бы в своей квартире — Оксане не был нужен его успех, он таил в себе угрозу её отлаженному маленькому мирку. А Наташа не сомневалась, что пора ввязываться в драку, и Сергею стало интересно жить. Обозначились проблемы, заставлявшие напрягать мозги в поисках нестандартных решений. Так, скоро стало ясно, что без собственной структуры, способной зарабатывать деньги проектировкой и строительством дач, бань, сараев, чего угодно, лишь бы платили, ему не выйти на уровень достойной архитектуры, где быстрых денег ждать не приходилось.
— Зря я, что ли, оканчивала экономический? — заявила Наташа. — Создадим кооператив. Дерзай, я возьму на себя организационную часть. Если понадобиться, уйду с завода, тем более, что надоел он мне пуще горькой редьки.
Вот об этом и хотела поговорить Наташа, когда звала Сергея на рыбалку. Лето любви неожиданно трансформировалось в лето страстей по собственному бизнесу. Подбадривая и воодушевляя друг друга, они не ведали сомнений в успехе, верили, что, пробьют железобетонную стену, если это понадобится для дела. Их душевная близость, нарушенная было вытянутой Сергеем откровенностью Наташи, вернулась, но сейчас в ней оставалось мало их прежнего почти болезненного стремления заполнить друг другом пустоту, в которой оба много лет пребывали. Он героически взваливал на себя гору забот и проблем, она была ему помощницей; он радовался, что нашлось дело, которое захватило раненую подругу, она понимала это, и была благодарна.