— Не в том было дело, Серёжа, что возьмут-не возьмут, я тогда совсем не хотела, чтобы кто-то меня «брал». Матерью мне никогда не бывать — вот что начало заковывать грудь, а потом и всё тело.
— Давай я сам расскажу, что происходило дальше. — Сергей взял Наташу за руку. — Ты была будто под гипнозом, когда быстренько обстряпали свадьбу и все полагающиеся формальности. Тётка подсуетилась и выписала тебя в квартиру законного супруга — для того и была задумана история с Витькой. Морячок твой сначала ходил надутый от гордости — на такую цацу он и в самых своих смелых планах не рассчитывал, потом сообразил, что круто попал. Ты не загуляла, пока он был в плавании, и тем сбила его жизненный ритм. Ты не валялась у него в ногах, не просила прощенья, не сияла глазами при виде кучи тряпок, которыми он тебя заваливал, ты всё делала не так. К тому же ты имела наглость читать книжки — ум свой показывать.
— Дело даже не в книжках. Я вышла на работу, и она мне очень нравилась. Я преподавала в изостудии при Доме пионеров. Мы проводили конкурсы, устраивали выставки, создавали декорации — вокруг нас образовалось что-то вроде детского театра. Денег, правда, это всё приносило немного, но у меня появилось репетиторство, так что и с этим всё было в порядке.
— Так ты ещё и материально независимой от него стала? И появился круг людей, с которыми тебе было интереснее, чем с мужем? Он же тебя облагодетельствовал, из петли, можно сказать, вытащил, а ты начала нос воротить и самостоятельность проявлять? Немудрено, что у него начали чесаться кулаки.
— И я не принесла ему жертвы. Нинка, как выяснилось, долго плакала, не хотела ребёнка матери передавать. Их дочке ещё года не было, Нинка только-только грудью кормить перестала, так что ей пришлось сильно постараться, чтобы переломить свой материнский инстинкт. Но ради мужа она пошла на это, а я даже не от собственного ребёнка, от чужих детей отказаться не захотела.
— Вот, сломал добренький Витька женщину. А потом, поди, удивлялся, с чего это её со страшной силой гонит на ржавые мины.
— Думаю, ему и была нужна сломанная — чтобы «учить», а потом покупать.
— Но для агрессии нужен непосредственный повод. Ты помнишь, что именно стало последней каплей в чаше Витькиного терпения?
— Скатерть. Скатерть стала краеугольной не только для него, но и для меня.
— ?
— Я сшила дизайнерскую скатерть, ассиметричную, с множеством углов, со сложным наборным узором. Наверное, месяц над ней корпела. К возвращению моего морячка из рейса я только-только закончила работу, отутюжила и покрыла скатертью стол — ждала похвалы.
— Выпендрилась, значит. Типа, антиллихенция. Тебя уже гобеленовые скатерти с розами и оленятами не устраивают.
— Вроде того. Он на эту скатерть смотреть не мог без того, чтобы его физиономию не перекашивало. Я не стала дразнить гусей, скатерть сняла, и тут же навалилась тоска. А потом открылись какие-то шлюзы в мозгу и посыпались вопросы. Что я здесь делаю? Что за бред творится? Как возле меня оказался дворовый балбес Витька? Как выходить из этой ситуации? Уехать молча, по-английски, как его Нинка? Но ведь Витька ни в чём передо мной не виноват, он старается, делает для семьи всё, что в его силах. За что же его во второй раз по одному и тому же месту контузить? Поговорить с ним прямо? О чём? Вот, Витенька, какое дело: с твоей помощью я пришла в себя, спасибо большое, ты свободен. Так что ли? Я не знала, что предпринять, и не предпринимала ничего. Витька не мог не почувствовать, что всё изменилось. Думать он не хотел, и вряд ли умел, но он был всё больше недоволен мной и своей жизнью.
— И однажды он напился, и... Это было однажды?
— Да. Но мне этого хватило.
— И как ты со всем этим разделалась?
— Я вышла из больницы...
— Ты даже в больницу попала?!
— У меня были сломаны челюсть, несколько рёбер, палец. Но главное — повреждённое лицо.
— О! — как от зубной боли сморщился Сергей. — И куда ты пошла из больницы? К тётке?
— В ту квартиру, где была прописана. Тётка сразу же расставила точки над всеми буквами: она меня на порог не пустит. «Выписалась? Выписалась. Обратного хода не будет». А Витька в это время находился в следственном изоляторе.
— Ты подала заявление в милицию?
— Конечно. А ты считаешь, что домашнее насилие должно оставаться безнаказанным?
— Нет, не считаю. Просто удивительно, как тебя на это... действие хватило. Злость, наверное, подхлёстывала?
— Злости не было. Витька был втянут в ту же воронку, что и я. Мы оба понесли заслуженное наказание — я позволила себе крутиться щепочкой в водовороте, он посчитал, что надо ловить момент, пока я не очухалась. К тому же от меня никаких действий и не потребовалось: следователь сам ко мне в палату пришёл, сам заявление составил, мне оставалось только подписать.
— Ты развелась и поехала к деду. — Сергей хотел скорей покончить с самой мучительной, как он полагал, частью Наташиной истории. Но то, что он услышал дальше, радовало ещё меньше.
— Нет, не поехала. Сначала должен был состояться суд, где мне полагалось присутствовать, ну, и развод, конечно. Но не эти неприятные формальности на целый год задержали меня в Сочи. С тем моим лицом жить было нельзя. Врачи чем-то обкалывали рубец, проделывали с ним разные идиотские процедуры, измазывали лечебными грязями, иссекали, снова обкалывали и мазали; однако ничего не помогало, он становился всё безобразней. Я превратилась в гуинпленочку: шрам таким образом оттягивал верхнюю губу, что на моём лице постоянно блуждала гнусная улыбка, а потом ещё и нижнее веко начало выворачиваться.
Единственным человеком, который мог бы реально помочь, был мой дед — у него в друзьях и приятелях состояли важные люди, они сумели бы пристроить меня к хорошему пластическому хирургу за границей. Как я уже разузнала, своих достаточно квалифицированных специалистов в этой области у нас не было. Но между спрятанными от самой себя зеркалами и возможностью спасти положение стояло два заслона. Первый: я не имела права демонстрировать деду свою трансформацию из красавицы в чудовище. Второй: для лечения в европейской косметологической клинике требовались огромные деньги. Я даже приблизительно не представляла, какая нужна сумма, но то, что у деда таких средств нет, мне было ясно.
Из дома я выходила только для бесполезных медицинских манипуляций. Возил меня на лечение отец моей школьной подруги Сони, а её мать приносила продукты. Когда-то мы с Сонькой были первыми красавицами на всю школу. Теперь она холимой и лелеемой женой жила на французском Лазурном Берегу, растила прелестного мальчугана, а я с изуродованным лицом, без шансов испытать материнство, замуровала себя в квартире сочинского морячка.
В средствах я долго не нуждалась. Витька, уходя в плаванье, оставлял мне на расходы приличные деньги, а мне вполне хватало и того, что сама зарабатывала. Его деньги я откладывала, думала, скопится достаточная сумма, куплю Витьке машину, смягчу расставание. Самому Витьке никак не удавалось экономить, он сорил деньгами, шиковал — привык перед Нинкой своей гусарить. Думал, наверное, что на меня это тоже должно производить впечатление. Так вот, я как загнанный, но сытый зверь билась в четырёх стенах.
— Господин Бог! Господин Бог! Если вы, действительно, есть, помогите мне сейчас! Пожалуйста! Да, я убила своего ребёнка, я причинила непоправимый вред себе, доставила огромное горе деду, а потом приняла помощь человека, который был мне не нужен — по существу, использовала человека. Но всё это случилось как бы во сне, в бреду, я этого не хотела! Что же мне, пропадать теперь? Господин Бог, спасите меня! — Я ходила по квартире из угла в угол и твердила эти, наверное, смешные слова, но это было единственное действие, которое я тогда могла предпринять.
Я убедила себя, что, если человек сосредоточится на просьбе о помощи, если будет крепко верить, что его услышат, то помощь придёт. Моряки, терпящие бедствие, день и ночь передают в огромный океан свой «SOS». Вот и я передавала. И мой океан меня услышал. Ты допускаешь, Серёжа, что в безвыходной ситуации нас могут услышать и спасти?