— Понятно, опять эстафета поколений.
Позвав деда в кабинет, Наташа положила на зелёное сукно стола зелёный футляр с серебряным вензелем.
— Возможно, не потребуется ничего продавать и вывозить. Этого хватит?
Иван Антонович не уставал удивлять внучку предприимчивостью. На парижском аукционе колье «Изумрудные слёзы», принадлежавшее семье князей Оболенских, было продано за огромную сумму. Деньги от продажи были переведены на счёт парижской адвокатской конторы, представляющей интересы Наталии Василевской. Таким образом была оплачена не только серия пластических операций, но и дорогостоящие лекарства, и многочисленные поездки Наташи в Париж, её безбедное житьё там, летние наезды на Лазурный Берег к подруге детства Соне. Три года лечения, и Наташа смогла поступить в Ленинградский университет — её лицо уже не могло никого напугать.
— Я думала, что неплохо знаю свою родословную, знала, что бабушка Оля происходила «из дворян», но о том, что её семья относилась к самой что ни на есть знати, мне не рассказывали.
— Получается, ты четвертькняжна, — сказал Сергей. — Знаешь, это не удивляет. В тебе всегда ощущалась порода, был какой-то особый шик.
— Был? А теперь иссяк? Не выдержала моя четвертьпородистость испытаний на прочность? А вот бабушка Оля отбыла большой срок в сталинских лагерях, но дед говорил, что как она ушла туда аристократкой, так же и вернулась.
— Если бы ты захотела, смогла бы вернуть себе свою воздушность. Ты убедила себя, что это невозможно, потому что невозможно никогда, и меня хочешь в этом убедить. Тебе досталось, это так, но жизнь продолжается, Наташенька, и ты молода.
Сергей сделал ещё одну попытку сбавить градус разговора:
— И всё же, почему ты поступила именно на экономический?
— Всё просто и скучно: я выбирала не специальность, к которой у меня душа лежала, а место, где график учёбы позволил бы регулярно ездить в Францию. Доктора опасались, что из оставшегося шрамика со временем опять может сформироваться грубый келоидный рубец, но я довела лечение до конца, и всё обошлось. А вообще, история моих неоконченных и одипломленных образований не так интересна, как история фамильных драгоценностей князей Оболенских.
Уже несколько лет, как я наезжала в Париж на лечение, и вот, в конце лета мне предстояло пройти в клинике очередной курс физиотерапии, а потом я должна была явиться на контрольный визит к доктору Роша. Перед этим я пару недель прожила на Средиземноморской вилле Сониного мужа. Накупила приличных шмоток, захватила то, что осталось от «Изумрудных слёз» — серьги и кольцо — в кои-то веки в общество попала. Выглядела я тогда, скажу без ложной скромности, сногсшибательно. Между прочим, ты никогда не имел счастья лицезреть меня в наилучшей форме. Французики укладывались штабелями, меня это бодрило, но не более того — что-то внутри мгновенно напрягалось, стоило лишь допустить мысль о развитии отношений. Так вот, на визит к доктору Роша я заявилась расфуфыренной по последней парижской моде, и при драгоценностях — зелёные камни отлично подходили к моим зелёным глазам и загорелой коже. Меня там сфотографировали «у фас и у профиль» — для фиксации этапов большого пути, и на этом праздник жизни закончился, начались будни.
Когда спустя полгода Наташа по телефону согласовывала с доктором дату следующего визита, который должен был стать завершающим, мсье Роша обратился к ней с неожиданной просьбой:
— Осуществимо ли, мадам Василевская, чтобы во время визита в клинику на вас были те же украшения, что и на последней фотографии?
Разумеется, в этом не было ничего сложного, она всё равно собиралась перед поездкой навестить деда — драгоценности хранились у него, в особом потайном месте. Последний визит к мсье Роша завершился, пациентка и доктор прощались, расточая наилучшие взаимные пожелания, когда в кабинет вошёл седой господин кинематографически-благородной наружности.
Доктор представил их друг другу:
— Граф Владимир Батурлин — мадам Василевская.
— Владимир Николаевич, — слегка поклонившись, по-русски дополнил доктора граф.
— Наташа, — она протянула руку, сумев скрыть смущение.
Вначале шли обычные общие фразы, а потом Владимир Николаевич задал совершенно неожиданный вопрос:
— Знакомо ли вам, сударыня, такое имя: Ольга Оболенская?
— Так звали мою бабушку, — удивлённо ответила она.
— И эти драгоценности, — он жестом указал на Наташины серьги, — к вам перешли от неё?
— Да, от бабушки Оли, — Наташа сохраняла изумлённый вид.
— Но ведь было ещё колье.
— Было колье, но нам пришлось с ним расстаться. После аварии, в которую я попала, требовались большие средства на лечение. Мы не располагали требуемой суммой, и вынуждены были продать колье.
Наташин дед, обращаясь за помощью к влиятельным друзьям, представлял шрам на лице внучки следствием автокатастрофы. Наташе так часто пришлось повторять эту версию, что она сама почти в неё поверила.
— Я знаю о произошедшем с вами несчастье, сударыня. Сейчас уже нет смысла выражать сочувствие — выглядите вы просто превосходно. Дорогая Натали, мой отец, граф Николай Бутурлин, и я, мы оба просим вас принять приглашение на обед. Отец будет счастлив повидаться с внучкой княжны Ольги. Ваша бабушка и мой отец были обручены, но потом случилось то, что случилось: переворот, война, безумие происходящего, бегство из большевистской России, и они навсегда потеряли друг друга.
— Да, но откуда вам известно, что я внучка Ольги Оболенской?
— Пожалуйста, мадам.
Граф положил перед Наташей прямоугольник серебристого паспарту со вставленной в него старинной фотографией. Это был двойной поясной портрет. С фотографии смотрели молодой человек в форме гвардейского офицера, к которому больше всего подходило устаревшее определение «блестящий», и прелестная юная девушка, в которой Наташа сразу же узнала бабушку Олю — в их доме хранилась её дореволюционная фотография. На молодой бабушке с двойного портрета она рассмотрела хорошо знакомый ей драгоценный гарнитур «Изумрудные слёзы».
— Взгляните и на это, — Владимир Николаевич подал Наташе каталог парижского аукциона драгоценностей за тот год, когда там выставлялось на продажу её колье. Каталог был раскрыт на странице c большой красочной фотографией, сопровождённой надписью «Колье из фамильных драгоценностей князей Оболенских. Начало XX века. Россия».
Наташа любила бесцельно бродить по Парижу, каждый раз открывая его заново. Захаживала она и на улицы седьмого округа Парижа. Это был мир «старых денег», без фанфаронства и показной роскоши. Уже из-за одного того, что ей представилась возможность узнать, как выглядит аристократический особняк изнутри, стоило принять приглашение отца и сына Батурлиных.
Старый князь, действительно, был стар, он передвигался по комнатам в инвалидной коляске, у него заметно тряслись руки, слегка дребезжал голос, но взгляд остался ясным и внимательным.
— Как вы похожи на свою бабушку, моя дорогая! — умилился старик. — Оленька Оболенская! Я счастливо прожил жизнь со своей женой, но Оленька всегда жила в моём сердце. — Николай Сергеевич Батурлин даже не пытался интонаций снизить пафос. — Вы читали у Бунина рассказ Лёгкое дыхание», голубушка? — Наташа кивнула. — Помните, там Иван Алексеевич писал, что истинно прекрасная женщина наделена особым даром — лёгким дыханием. Ему нельзя научить, его нельзя в себе развить, оно или есть, или нет — как талант. Ваша бабушка владела этим редким даром, дорогая Натали.
Глава двадцатая
— Занятно, — напряжённо усмехнулся Сергей. — Графья, князья, Париж, изумруды — просто готовый сюжет для душещипательного дамского романа. — И после заминки задал вопрос, стараясь проделать это как можно непринуждённее: