У Юрчика сегодня и завтра выходные. Его телефон, адрес. На звонки никто не отвечает, дома его Герман тоже не застал. Снова и снова звонки Юрчику, трубку не берут. Да, Юля говорила, что он ходок по дамской части, а тут выходные, и сразу два, что редкий подарок в редакции. Загулял, видимо. Поехал домой к нему, оставил записку в двери: «Будьте добры, срочно позвоните на домашний телефон Юлии Логиновой. Звоните в любое время! Это очень важно. Герман».
Вечером звонок. После длинной тирады, состоящей из одних нецензурных слов, Валька Горшков:
— Ты хоть представляешь себе, голова, чего мне стоило приехать на встречу? — ещё одна трёхэтажная тирада, — А он, видите ли, не мог прийти! Занят он, видите ли! Завтра утром я улетаю. Всё, повидались, твою мать!
— Валь, тут такое дело: Юля потерялась. С ней, кажется, беда.
— Так, рассказывай. У меня есть людишки в загряжских конторах. Думаю, они смогут тебе помочь. Сейчас я сижу в кабинете директора школы, разговаривать мы можем сколько угодно долго. Рассказывай.
— У Юли нарушился сон, кто-то ей порекомендовал клинику профессора Прошкина в Москве. Позавчера она появилась в клинике, а вчера ушла оттуда — об этом мне сам Прошкин сообщил. Но дома она до сих пор не появилась. Вчера утром она была в Загряжске, звонила нескольким людям, а потом пропала.
— Вот что, старичок, завтра утром в районе восьми часов не занимай телефон, я буду тебе звонить. Постараюсь помочь, чем только смогу. Я потом сразу в аэропорт, так что, если ты не возьмешь трубку, дело сильно усложнится.
— Куда я денусь с подводной лодки? Очень надеюсь на тебя, Валя.
Последние звонки: родителям: «Всё в порядке? Дети спят? Нет, Юля еще не вернулась. Спокойной ночи», потом Юрчику — длинные гудки. Герман поставил телефон у изголовья и, не раздеваясь, рухнул на диван.
Глава тридцать пятая
Ему снилась Юля, десятиклассница, ее серое лицо с темными кругами вокруг глаз, она опускается на колени перед Зинаидой Николаевной, умоляет пощадить хотя бы его.
Он просыпается с тяжестью на груди. А он, что он делал в тот момент? Стоял, растерянно глядя на творящееся на его глазах безобразие, и помалкивал. Ему вспомнились предшествующие события: погасшая Юля просит его «затаиться», вспомнилось, как она затравленно оглядывается по сторонам, встречаясь с ним в отдалённых районах города. Сопляк! Чего ему тогда не хватило, чтобы отнять Юльку у всех бед, у всех мучителей? Он не боялся Зинаиды, Гере не страшно было вылететь из школы, он на многое был готов пойти ради любимой подруги, а преодолеть слишком активное участие в своей жизни классной руководительницы не сумел, не решился открыто выступить против заботливой первой учительницы.
«Вспомнить бы, что делал Валька, когда Юля на коленях перед Зинон вымаливала нашу любовь, а я слюни пускал... Горшкова не было тогда, он на своих горнолыжных соревнованиях ногу сломал. Уж он-то не стоял бы, разинув рот, когда Зинон Юльку доламывала. Про остальных ребят я не помню — только про то, как Мишка Подпоркин — опять не я! — кинулся оказывать Юле неотложную помощь».
Несмотря на тяжелые раздумья, он опять задремал. Юлька внезапным толчком забрасывает его в класс к первоклашкам, с высоты своего почти двухметрового роста он видит низенькие парты, ошарашенные личики малышни, потом вбегает в свой класс и видит орущую Зинаиду и испуганное Юлино лицо. Такой подавленной Герман видит свою подругу впервые. Неважно, насколько в тот раз Зинон превзошла саму себя, возможно, всё происходило по обыкновению последнего времени, не в этом суть. Но именно в тот день Юлька начала ломаться. Он должен был сделать все, чтобы ее защитить: вызвать огонь на себя, спровоцировать скандал, в котором пришлось бы разбираться другим взрослым. Он сам обязан был проделать то, что позже пришлось взять на себя его девушке. Всё, что происходило с Юлей все эти годы — результат его предательства тогда, в десятом классе.
Это не Юля захватила инициативу в их паре, он сам отдал её совсем еще девочке, отдал для того, чтобы она спасала их любовь. А то, что случилось с его женой сейчас — разве это не прямое следствие его глупой ревности? Ревности к кому или чему? Нет, прежде всего, он думал не о другом мужчине, считая Юлю изменницей, а об её успешной жизни в профессии, всё категоричнее отбирающей у него жену.
Внезапно вспомнились слова Прошкина, сказанные вчера по телефону: «Вам ведь известно, что в последние недели кошмары у вашей жены резко участились». Герман пропустил эту фразу в разговоре, сейчас же до него дошел её чудовищный смысл: он отстранился от жены, оставил её одну, и несчастье не преминуло воспользоваться случаем, навалилось на Юлю всей тушей. Так вот почему она всё чаще оставалась в кабинете, не ложась спать до утра — она чувствовала приближение кошмара. Получается, она уже не считала мужа своим другом, если изо всех сил скрывала серьезность ситуации.
События последнего времени неявно перекликались с той школьной трагедией. Может быть, это отчётливое ощущение повтора связано с Лёней, с его откровенным неприятием жены друга? Лёня и на статью об афганцах отреагировал так же, как и на все остальное, что было связано с Юлей: «Вот как бабу прёт от крутых парней! Даже человечинка какая-то в ней вдруг появилась!». Позволял же он Лёне говорить о своей жене неприемлемые, в общем-то, вещи. Юля чувствовала Лёнино отношение к себе и распространяла его на всех Гериных друзей, прежде всего на Серёгу, испытывающего к Юле совсем не однозначные чувства: симпатию вперемешку с настороженностью.
Серёга всё последнее время занимался организацией собственного дела.
— Посмотри внимательно, Герасим на то, что происходит вокруг. Скоро прикроют все наши проектные бюро, да и вообще всякое строительство накроется медным тазом. Дачи нуворишей, загородные дома — вот Клондайк наших дней. Да, это не уровень Корбюзье, согласен. Но выживать нужно — у нас с тобой семьи, дети, и мы должны их кормить нужно при любой власти.
Лёня же неутомимо отговаривал Германа от этой, как он говорил, авантюры:
— Сейчас ты сидишь в государственном учреждении, под тобой твердая почва, а все частные инициативы — они, поверь мне, до поры, до времени. Да и представь себе, каково иметь дело с заворовавшейся сволочью. Тебе будут ставить нереальные задачи с эстетической планкой на уровне плинтуса, а ничего не поделаешь — будешь холуйствовать, из кожи вылазить, чтобы угодить хозяевам. Про то, что ты перед своей драгоценной Юлечкой травой стелешься, всем давно известно, а вот что ради неё готов податься в услужение к бандюганам и хапугам, это уже перебор, Гера.
Ну, почему я так упорно отказывался от Серёгиных предложений?! — недоумевал Герман. Западло работать на нуворишей показалось? А на шее у жены сидеть пятнадцать лет не западло было? Нет, на жратву он себе худо-бедно зарабатывал, а отдых на море, ремонт в квартире — это пусть жена обеспечивает. И как только Юля терпела его полусонное существование? И когда он сделался эдакой снулой рыбой?
Прислушавшись к себе, Герман получил ответ: тогда же, когда контузило Юлю, тогда же прибило и его — четырнадцатого апреля шестьдесят седьмого года.
Так что Лёня тут совершенно ни при чём. Серёга будил его, да так и не разбудил. Он уж и про большой международный проект говорил, и самые радужные перспективы перед ним обрисовывал, и всё мимо: мы с Лёней как-нибудь в госконторе отсидим. А ведь Лёня не сразу настроился против Серёгиного дела. Сначала он предложил Герману вместе перейти на работу в создаваемый кооператив, только Серёга не захотел брать к себе Лёню. Оно, по правде сказать, и понятно: Лёнька парень с ленцой, да и нетривиальных идей за ним отродясь не водилось. Раньше Лёня таким же образом был настроен по отношению к конкурсу, в котором предложили участвовать Герману: «Ты им мальчик, что ли? Это шанс для тех, у кого молоко на губах не обсохло. Не позорься, Гера, со своими сединами среди пацанов». Может быть, он в чём-то тогда был прав, да вот только одна закавыка: самого Лёню на конкурс не приглашали. Права была Юля: мутный парень этот Лёня. И всё, что он говорил о Юле, во-первых, не его ума дело, во-вторых, чушь полная.