В кабине трактора было тесно и холодно. Гремели гусеницы. Разговаривая с Савченко, приходилось кричать. Его звали Костей, в леспромхозе он был только с осени, после курсов, и пока что ему дали для практики этот старый драндулет, который у них в поселке вроде подсобника, на все случаи жизни, — подвези да отвези. А настоящие машины — на трелевке.
Трактор с лязгом печатал свой бесконечный зубчатый след на дороге. За последним бараком он круто свернул прямо в снежную целину и с ходу своротил мерзлый сугроб. И видно было, что Савченке нравится идти вот так, напролом, и красоваться своей силенкой.
В снегу траки стучали глуше. Из сугробов зелеными вешками пялился молодой ельник.
Меж елок вилась присыпанная порошей, разъезженная лыжня — единственная дорожка из Тасеевки, которой ходят в поселок на почту и в магазин.
Фары светили прямо в снег, и вокруг радиатора плыло радужное сияние. Потом вдруг свет скользнул по верхушкам сугробов и ушел в темную пустоту: там был обрыв и река. Трактор остановился.
Под обрывом стеклянно мерцали ледяные торосы. А за рекой, на том берегу, в лунном свете был виден барак. В нем желтовато теплились огоньки.
Савченко стал мигать фарами. У барака сразу блеснул ответный луч фонаря: их уже ждали. Савченко посмотрел туда и сказал:
— А вас кто-то встречает.
От барака к реке бежал человек. Под луной на снегу была ясно видна его фигурка. Он спешил и прыжками спускался по крутому обрыву.
— Вот торопится! — прищурился Савченко. — Да еще с каким-то узлом.
— С подарками для новобрачных, — сказал Демин и засмеялся. — Ну, Костя, спасибо, бывай здоров. Заходи к нам.
— Как-нибудь забегу. Счастливо!
Демин взял чемодан, книги, одеяло, а Оля — подушку, и они с опаской ступили на лед.
Между торосами лежал жесткий, обветренный снег. Но местами на гладком, скользком льду идти было трудно.
Вдруг снег и лед у них под ногами ярко засветились. Это Савченко направил фары им вслед. Они быстро пошли по этой высветленной дорожке, и впереди шагали их тени.
На середине реки, запыхавшись, они укрылись от ветра за льдиной. В затишье с шорохом сыпался снег. Лед светился, снег был зеленоватым.
Глаза у Оли блестели, на бровях оттаивал иней.
— Ну поцелуй меня, — сказала она смеясь.
И они стояли за этой зеленоватой льдиной и целовались, пока из-за льдины не раздалось:
— Эй! Где вы?
Оля быстро поправила платок:
— Увидят!
— Ну и пусть. Теперь ты моя жена. Эге-гей! Мы здесь!
Из-за льдины появился человек с рюкзаком, в пальто нараспашку. Из-под ушанки, съехавшей на глаза, торчал острый нос.
— Приветик, я — Ба́кушкин! — выпалил он, запыхавшись, и бросил рюкзак на снег.
— Прораб Тасеевки? — удивился Демин.
— Бывший, — торопливо ответил Бакушкин. — Слава богу, бывший. Вчера получил телеграмму Антонова — сдать тебе дела. С утра тебя жду. Я сдал, ты принял. — Он поспешно пошарил в карманах. — Актик я заготовил.
Демин не понял.
— А что тебе непонятно, сдавать-то нечего! Один барак, два бульдозера, у взрывчатки свой хозяин. Чего валандаться! Я сдал, ты принял. С меня хватит, помучился. Расчет — и айда! — Бакушкин сунул ему в руки бумаги и оглянулся на свет фар. — Смотаюсь на этой машине.
— Это трактор, — сказала Оля.
— Один черт! Эй, подожди меня! — крикнул он на берег.
— Ты не спеши, — нахмурился Демин. — Я так принимать не буду. Что там у тебя в Тасеевке?
Не слушая его, бывший прораб лихорадочно рылся в карманах.
— И еще печать. Вот она. Все! Подписывай! Я сдал, ты принял. Согласно телеграмме из управления. — И внезапно Бакушкин закричал тонким, настойчивым, плачущим голосом: — Все равно уйду! Черт с вами со всеми! — Он остервенело схватил свой рюкзак. — Человек ты или нет? Меня жена ждет! Я вербованный!
Демин слушал его и злился. Так их в техникуме не учили — принимать дела под луной, в морозную ночь.
А ветер со свистом нес над ними снежную пыль. Продрогнув, Оля куталась в платок.
— Как же, Володя? — несмело спросила она.
Ладно, решил Демин, как-нибудь разберемся. Один барак, два бульдозера, у взрывчатки свой хозяин. А от этого Бакушкина пользы уже ни на грош.
— Давай, Бакушкин!
И, не читая, на ощупь замерзшими пальцами он стал подписывать акт. Один барак, два бульдозера — богатое хозяйство! И еще треугольная печать. Все. Топай, Бакушкин. Ты сдал, я принял.
И сразу бывший прораб исчез. Будто его и не было, будто он померещился в зеленоватом свете ледяных глыб. Только издалека донесся его отчаянный крик: