В дверь громко стучали.
Глебов открыл глаза. Стены тюрьмы исчезли; он снова лежал на диване в уютной каюте. В дверь стучали, и, не вставая, Глебов протянул руку и щелкнул замком.
В дверях стояла Маша — русоволосая, в светлом и легком платье.
— Наконец-то! — сказала она. — Я думала, с вами что-то случилось. Вам еще нездоровится? Как у вас душно!
Она шире открыла окно, потянуло морским ветерком.
— Извините, не ждал, — сказал Глебов, застегивая рубашку. И хотел встать.
— Нет, нет, лежите! Я все сделаю. Может быть, вызвать врача? Что с вами — сердце?
— И память, — ответил он, чуть усмехнувшись.
Она не поняла или сделала вид, что не понимает.
— Может быть, надо лекарство?
Глебов хотел было ответить, что такого лекарства еще не придумали, но вслух сказал, что не надо ни врачей, ни лекарств и что ему уже лучше.
Конечно, он мог бы и встать, но лежал — играл невинную роль. Ему были приятны заботы и хлопоты Маши: о нем давно так не заботились. Он лежал и смотрел, как она ловко двигалась по тесной каюте, поправляла подушку, наливала в графин холодную воду, развешивала влажное полотенце; и все это делала легко и умело, с видимым удовольствием, — ей, женщине, было приятно заботиться о слабом мужчине.
Они были вдвоем в этой тесной каюте, и теснота их сближала. И Глебов скоро забыл обо всем, чего не хотел бы сейчас вспоминать. А думал только о том, что эта приятная женщина пришла к нему не случайно. Он взял ее за руку — кожа была свежа и прохладна. Глебов сказал ей об этом, она улыбнулась — легко, беззаботно, но руку свою освободила.
— Больной, не мешайте. Мне нужно за вами ухаживать.
Глебов притворно вздохнул:
— Как я ему завидую!
— Кому? — беспечно спросила она, не вдумываясь в слова.
— Вашему мужу.
Все так же легко и бездумно Маша откликнулась:
— Мужу?..
Внезапно она замерла; руки ее опустились, улыбка увяла, глаза потускнели, и по лицу стало видно, насколько ее молодила та легкость и радость, которая почему-то ушла от нее.
— Нет, я одна.
Даже голос ее стал бесцветным.
— Простите, не знал. — Сказав это, Глебов смутился: глупо сочувствовать женщине в том, что она одинока.
Женщина отвернулась и смотрела в окно, где блестело пустынное море. Помолчав, она тихо сказала:
— Вдруг вспомнилось то, что почти забылось… С вами бывает так?
— Да, — ответил он неохотно: сейчас не хотел бы воспоминаний, ни своих, ни чужих. Но из вежливости все же спросил: — Вы были замужем?
— Нет, мы с ним так и не поженились. Хотя он для меня был самым лучшим человеком на свете. — Она обернулась. — Знаете, вы на него немного похожи.
— Я? — удивился Глебов.
— Только внешне. — Она грустно улыбнулась. — Лоб, волосы. Когда увидела вас, сразу об этом подумала. Вот и сейчас…
И Глебов понял, что она благосклонна к нему потому, что он чуть похож на другого. Не сам он, Глебов, нравится ей, а только его похожесть. Конечно, ему все равно, чем привлек он случайную спутницу, но все же это задевало его самолюбие, и, усмехнувшись, Глебов жестковато спросил:
— А почему вы расстались?
— А почему расстаются мужчина и женщина? Причин миллион, и о многих догадываешься только потом, годы спустя.
Она долго молчала. Слышно было, как за бортом с ломким шорохом рассыпаются волны. За окном пустынное море уходило куда-то к корме. С другой стороны в окно вплывали гористые берега. Глебов узнал лесистые склоны и белую россыпь города на зеленых холмах.
— Вот и Сухуми, — сказал он.
Маша вяло кивнула.
Стал виден и пляж, который казался пестрой лентой у самой воды.
— Смотрите, пляж, — сказал Глебов.
— Да…
— А знаете, неплохо бы искупаться. У нас стоянка два часа, пожалуй, успеем, а?
— Пожалуй.
Вздохнув, она обернулась к зеркалу, оглядела себя, поправила волосы, коснулась пальцем ресниц. И Глебов подумал, что это хороший признак.
— Ну, тогда собираемся, — сказал он, делая вид, что между ними не было трудного разговора.
— Хорошо, я пойду за купальником.
Она ушла, а Глебов, переодевшись и взяв полотенце, закрыл каюту и стал ждать в коридоре. Ее не было долго, и Глебов вообще не был уверен, что она выйдет к нему.
Но когда она вышла, он понял, как еще мало знал эту женщину. Ее лицо было снова спокойно, даже с легкой улыбкой, губы тронуты свежей краской, а волосы, туго стянутые в гладкий пучок, лежали волосок к волоску.