— Вперед! — крикнул он. — Yallah!
Глава восемнадцатая
Они медленно двигались по улицам, забитым людьми, которые, направляясь в Жотейю и обратно, везли, несли, тащили поношенную одежду, тюфяки, сломанные будильники и кованые сеффаринские подносы.
— Это для них все равно, что для древних римлян Колизей, — объяснил Стенхэм. — Здесь они отводят душу. У человека может быть новенькая рубашка или пара ботинок, которыми он искренне восхищается, но через несколько дней внутренний зуд все равно пригонит его сюда, и он проторчит здесь целый день, чтобы узнать, сколько можно за них выручить. Потом, разумеется, продаст по дешевке и купит какое-нибудь старье. Однако для него и день, и деньги вовсе не будут потерянными — чего стоит одно удовольствие торговаться с утра до вечера! Он возвращается домой счастливый в поношенной рубашке и стоптанных башмаках. Французы быстро их раскусили; теперь, чтобы попасть на базар, нужно специальное разрешение, и вы только посмотрите, какая очередь!
Когда, наконец, они выбрались за городские стены, лошади побежали ровнее, позвякивая медными колокольцами упряжи, и коляска, тяжело и неуклюже переваливаясь, покатила между пыльными рядами тростников. Чтобы усесться прочнее, они вытянули ноги, поставив их на обращенное к ним вытертое черное кожаное сиденье.
— Прямо рай, — в полном упоении произнесла мадам Вейрон. — Как раз на такой скорости и можно хорошенько все рассмотреть.
За каждым поворотом открывался новый вид: песочного цвета холмы, ряды серо-зеленых олив, а еще дальше к востоку — участки размытой, выветренной земли, голые твердыни гор и плоскогорий, залитые послеполуденным солнцем, и вдруг показавшаяся внизу серая, как устрица, медина, похожая на бесформенные ячеистые соты — кубы домов, террасы, дворики, — и все это на фоне Джебель Залагха с поросшими зеленью склонами.
— На этой дороге ни одного прямого участка, — сказала мадам Вейрон, прикуривая сигарету от зажигалки Стенхэма. — Сплошные повороты.
Между тем, пейзаж продолжал разворачиваться перед ними изящными вариациями на пасторальные темы. Маленькие, прокаленные солнцем лощины, на голых желтых склонах которых росли только агавы, напоминавшие гигантские стебли спаржи, неожиданно расплескавшиеся зеленью сады, в тени которых отдыхали улыбчивые туземцы (мускусный кошачий запах, исходивший от фиговых деревьев, незримым облаком обволакивал коляску), древний, невысокий, словно пригнувшийся каменный мостик, коровы, бездумно стоящие в грязи, аист, парящий высоко над землей, неподвижно раскинув крылья, влекомый воздушным потоком. Дорога углубилась в речную долину и вновь вскарабкалась к городским стенам, за арками Баб Фтеха, резко ушла в сторону, все так же поднимаясь по пустынным склонам, которым, казалось, не будет конца. Когда она выровнялась, лошади замедлили шаг, но вновь начался подъем, и кучеру пришлось то и дело пощелкивать кнутом, подгоняя усталых лошадей и покрикивая на них протяжным фальцетом.
— Пожалуйста, не давайте ему их бить! — умоляюще сказала мадам Вейрон, когда длинная кожаная плеть щелкнула, как шутиха, в пятый или шестой раз.
Стенхэм знал, что с арабами бесполезно спорить о чем бы то ни было, особенно если речь шла об их повседневной работе, но он все равно наклонился к кучеру и властным тоном произнес:
— Allèche bghitsi darbou? Khallih.
Полуобернувшись, толстяк со смехом ответил:
— Больно ленивые. Все время приходится их погонять.
— Что он сказал? — поинтересовалась мадам Вейрон.
— Он говорит, что если их не подгонять, то они совсем остановятся, — ответил Стенхэм, — но, стоит им услышать кнут, бегут быстрее.
— Но ведь он действительно бьет их. Это ужасно.
Стенхэму вновь пришлось обратиться к кучеру по-арабски.
— Леди очень переживает, что вы бьете лошадей, так что перестаньте, пожалуйста.
Это не понравилось толстяку, который произнес витиеватую речь о том, что люди должны делать их работу, как они привыкли, а если леди так хорошо знает лошадей, он надеется в скором времени увидеть ее на своем месте. Втайне Стенхэму была по душе позиция кучера, но не оставалось ничего иного, как запретить ему пользоваться хлыстом… если, конечно, это удастся.