Когда Валентин с матом вылез из люка где-то на окраине, он понял, что паук в аварийном режиме, глубокая ночь, жопа мира и на дворе комендантский час, за нарушение которого грозит штраф и принудительные работы. Такова была свобода и равенство для всех после присоединения к Альянсу. Если бы его родители действительно поддерживали переворот, воевали ли бы они за эти идеалы? Не в таком воплощении, – он вздохнул, вытирая руки о худи и с отвращением их нюхая: подземный город страшно вонял, и ему ни хрена не было видно, потому что выкинули его через эвакуационный выход. И паук надо успеть заблокировать, – юноша поспешно спрятался за зданием, когда ему померещился патруль. Из окон могли заметить несанкционированное передвижение. Вот уж геморрой, – он негодующе фыркнул, массируя висок. Кровь на языке напомнила о вопросе от его противоречивого союзника: почему произошел Мятеж, потом революция и что поменялось? Теят как могли бесконечно воспроизводить себя, так и не только они, а он сам… – голова взорвалась болью, и он спустился по стене, едва слышно поскуливая. Он ослеп, а потом в темноте что-то шевельнулось. В отдалении заиграли ударные и флейта. Языка не было, кости на руках и ногах не ощущались, ослепленный болью, он явно чувствовал запах гари и цепи на теле.
– Смотри, видишь, это твой язык. Тот самый, которым ты наложил вето. Доволен? Всегда был непослушным, – под ногами чмокала грязь, а он пытался поднять голову, опущенную цепями, чтобы посмотреть на свой вырванный язык.
Дунул ветер: “Я вернусь и сожгу здесь все”, – его тело затряслось от бесшумного смеха, в такт зазвенели цепи.
Тень в панике металась около бессознательного Моро: она тянула свои бесплотные руки к нему в немом отчаянии, наблюдая за струйкой крови, бегущей по подбородку. Вдруг фонарь во дворе полыхнул синим, а синие глаза Валентина распахнулись, горя огнем, в котором когда-то он обещал сжечь этот мир или не этот. Глядя прямо на нее, как будто видя, он забормотал на теят:
– Надо восстановиться и вспомнить промежуток с шестнадцати лет до восемнадцати, мне мешает отсутствие еще и этих воспоминаний. Что же я такое, Дева?! Я иногда сомневаюсь, что вообще живой! Может я – клон? Диана, скажи мне, ты тоже хочешь, чтобы я умер? – он с горечью посмотрел на нее.
– Что ты, я люблю тебя больше жизни, – нежно ответила Диана. – Иди за мной, не бойся, ты живой.
– Не все тени со мной разговаривают, – с кривой усмешкой юноша поднялся, опираясь на стену.
– Стряхни пепел с волос: в нашем городе давно никто не был. Они от почтения не смеют заговорить, – в голосе Дианы мелькнуло веселье, но шлем искажал звук и, возможно, ему только показалась ирония.
– Диана, ты думала, напялишь шлем, и я тебя не узнаю? – его голос хлестнул ее, как кнут. Он умел говорить так: не повышая голос, но коленки подгибались, особенно у тех, кто хорошо его знал.
– Валь, прошу тебя, пошли, патрули! Как ты, без соцрейтинга, это же удостоверение личности.
– Ты отвела меня к Лайону.
– Так нужно. Прошу, пошли. Сотри кровь и пыль, пожалуйста. Лайон – тебе не враг, он будет очень полезен, когда его мозги встанут на место. Он – мамин родственник.
– Твоя страсть к Лайону… до добра меня не доведет, а моей репутации кранты уж точно.
– Брат, я могу пользоваться только тобой.
– К махуну, – Валь тряхнул изрядно отросшими волосами и подавил очередной рвотный позыв. Призраки всегда провоцировали мигрень, тем более такими длительными беседами, – он нервно потер серьгу.
– Что ты будешь делать с Ксандром?
– Копать, – решительно ответил Валь. – Подключись к пауку и скажи мне, наконец, где его квартира! А ещё я потерял веер…пока помогал твоему Лайону.
Диана звонко рассмеялась и окуталась мягким золотым светом, накладывая виртуальность, чтобы создать иллюзию парения в воздухе.