Во многих домах света не было, и Евдокия понимала отчего. Люди пораньше легли спать. Завтра вставать рано… У Горева тоже окна темны. Придет поутру старый бывший председатель проводить комбайнеров, каждый год приходит. Давно чужими радостями и волнениями живет, своих не осталось.
Проходя мимо дома Игнатьевны, Евдокия глянула на окна. Там, за шторками, горел свет. Ну, этой-то вставать рано некуда. Ни пахать, ни сеять, ни урожай убирать — ничего не надо. Все за нее другие сделают. Без хлебушка она не останется. Вот жизнь! Благодать! Нинша Колобихина говорила, будто видела, как в сумерках от нее красивая Валентина вышла. Крадучись вышла, оглянулась по сторонам, не заметил ли кто, — и в проулок. Неужели и вправду умеет предсказывать или только обманывает бедных девок? Интересно бы узнать. И вообще взглянуть, как у нее в избе, у этой гадалки.
Евдокия уже миновала было дом Игнатьевны, но неожиданно для самой себя вернулась, шагнула к калитке. Потянула на себя дверцу, та распахнулась бесшумно, даже не скрипнула. Смазывает хозяйка петли, что ли? Вошла на крылечко, прислушалась — тихо в избе. Вроде никого из гостей У нее нет.
Легонько постучала в дверь.
Игнатьевна отворила скоро, будто ждала за дверью. Но когда разглядела, кто такой к ней пожаловал — опешила. Так и стояла перед гостьей истуканом, не знала, что сказать и что делать.
— Здравствуй, Игнатьевна, — усмешливо проговорила Евдокия. — Чего в дом-то не приглашаешь? Или не меня ждала?
— Жданный-нежданный, а все одно гость, — отозвалась наконец Игнатьевна. И заглянула за спину Евдокии. — Одна ли, че ли?
— А с кем же мне еще быть?
— Мало ли с кем. Может, думаю, комиссия какая.
— Чего ты комиссии боишься? Или грех есть? — Евдокия прошла в избу и огляделась. В горенке прибрано, чисто. Пучки сухих трав висят у порога и над русской печью, источая горьковатый запах поля. Обернулась к застывшей в ожидании старухе. — Говорят, девки к тебе по вечерам бегают. Правда, нет?
— Бывает, что и заходят, — не стала отказываться Игнатьевна. — Не выгонишь ведь. Ты вот, Евдокия Никитична, ноне пришла. Ладно ли будет, если я тебя за порог выставлю? По-людски? А то что вечером, дак оно и понятно. Днем-то когда? Днем все занятые. Обратно, ведь и ты не светлым днем пришла, а затемно, как все.
— Я другое дело, — сказала Евдокия. — Шла мимо да решила поглядеть, как ты живешь. Ни разу у тебя не была. Интерес взял.
— Заботу, стало быть, проявляешь?
— Заботу не заботу, а знать должно. В нашей деревне все-таки живешь, стало быть, мы за тебя отвечаем. — Говоря это, Евдокия внимательно оглядывала горницу. Горница как горница. В углу телевизор под белой дорожкой. Высокая старинная кровать с горкой подушек. Обеденный стол под клеенкой, табуретки. В простенке между окном и телевизором фотографии в деревянной рамке: родственники Игнатьевны, то ли живущие в других краях, то ли уж помершие. Все как у людей. Зайдет нездешний человек и сроду не догадается, что тут гадалка живет.
— Икон я что-то у тебя не вижу, — сказала Евдокия.
— А на что они тебе, иконы-то? — спросила Игнатьевна. Стояла она посреди комнаты, не садилась сама и не приглашала гостью, думая, наверное, что разговор слишком-то не затянется. По виду совсем обыкновенная старуха, одетая в серенькое, старушечье. Пройдешь мимо нее на улице — внимания не обратишь, если случайно в глаза не заглянешь. Глаза у нее острые, умные, как бы самостоятельно живут на ее худом, морщинистом лице. Ни одного движения не пропустят; иссиня-черные, глаза ее в самую душу глядят, голым себя чувствуешь под их твердым, цепким взглядом.
— Мне-то они не нужны, — сказала Евдокия. — Представлялось так: зайду, а у тебя полна изба икон. Думаю, как же гадать, если икон нету. А у тебя их не видно.
— Обхожусь, стало быть, — проговорила Игнатьевна настороженно. Все она чего-то ждала, какого-то подвоха. Следила за каждым движением гостьи.
— Неверующая, что ли? — искренне удивилась Евдокия.
— А ты меня не пытай, — сказала Игнатьевна с легким раздражением, — я ведь не спрашиваю тебя, во что ты веришь. У нас у каждого своя вера. Верит человек, и ладно. Вера у человека в душе, а не на стенках.