Его вызвали в суд графства по делу о неуплаченном счете в сто двадцать фунтов по кредитной карте. В результате Пол попал в черный список и отныне мог брать кредит только под залог имущества. Его вышвырнули из редакции, обрекая на безработицу, поскольку его репутация в профессии, в которой он единственно мог подвизаться, была подмочена раз и навсегда. Он лишился жилья. Возможно, наименее обидным, но сильно ранящим самолюбие была физическая слабость. Его мускулы ослабли из-за вынужденной неподвижности. Увидев в зеркале свою жалкую тень, Пол ощутил себя почти бестелесным. Ему хватило одного взгляда. Расставшись с прошлым, Пол Ситон избавился от пристрастия к зеркалам.
Итак, все уже давно было решено за него. Впрочем, это не избавляло его от необходимости принимать и собственные решения. Полу предстояло отказаться от старых привычек, друзей, пристрастий, амбиций. Словом, от своей прежней личности. Он понял, что освоиться в новом сузившемся мирке будет гораздо проще, если он примирится с мыслью о том, что никогда больше не увидит Люсинду Грей. Ее, как и брата, следовало поместить в кладовую памяти и запереть на замок. Там Пол мог лелеять их без риска причинить себе боль. Там они могли жить дальше. Только там они не могли вызвать новую волну безумия, способную захлестнуть его с головой. Достаточно еще одного отказа Люсинды или нового визита ухмыляющегося призрака брата — и ему обеспечена полная изоляция в комнате с обитыми войлоком стенами и крепкими кожаными ремнями.
В день выхода из лечебницы Пол расписался в регистрационном журнале за получение личных вещей. Привратник отвел его в камеру хранения, куда перевезли из квартиры все его пожитки после позорной эвакуации с Олд-Парадайз-стрит. Все это время вещи ждали его здесь. Для Пола это был невыносимо тяжелый момент. Он расписался за получение чемодана, набитого жизнерадостными шмотками, печатной машинки, теннисной ракетки и коллекции пластинок, которые он уже никогда больше не сможет слушать. Среди прочего был и конверт с входными билетами без корешков. Пол сохранил их на память после одного чудного вечера, когда они с Люсиндой были в Сохо на концерте певицы Кармель. В конверте он нашел также моментальный снимок Люсинды за столиком плавучего паба на Темзе. Ситон поднес фото к губам, вспоминая, как солнце жгло спину, пока он наводил на Люсинду объектив, и будто заново ощущая запах ее кожи и невозвратную нежность любимых губ у своего лица. На самом деле подобных случаев было не так уж мало. Но теперь им не суждено было повториться. Пол прикрыл глаза и покачался на каблуках под пристальным взглядом привратника. Из вещей он выбрал только одежду, которую собирался надеть после выписки, и пару обуви, а затем вежливо попросил служащего отнести все остальное — то, с чем ему необходимо было как можно скорее распроститься, — на помойку.
Последующие десять лет Пол Ситон только и делал, что убегал. Сначала он подался в Америку, в Нью-Йорк, поверив в миф об ирландской диаспоре, широко раскрывающей свои объятия каждому обладателю дублинского акцента. Все оказалось правдой: объятия действительно были широкими. Однако лишь в том случае, если вы соглашались поддерживать сложившийся миф.
Ситон довольно скоро понял, что его примут за своего лишь в том случае, если он возьмется играть вполне предсказуемую роль в драме из жизни ирландской эмиграции. Но у него не вышло. Ровным счетом ничего. По правде говоря, у него просто-напросто не осталось душевных сил. Опыт прошлого лишил Ситона качеств, необходимых для получения удовольствия от craic.[70] У него так болела душа, что он был не в силах скрыть свои муки. Ситон был замкнут, пуглив и не в себе. А еще он был мстителен.
Как-то вечером в одном бруклинском баре к нему, слово за слово, прицепился беглый «прово». Этот боевик-наемник из Восточного Белфаста питал ненависть к «лондонским» ирландцам, размякшим, судя по акценту, от спокойной жизни. По крайней мере, это был удобный повод привязаться к Ситону. Вполне возможно, парень просто тосковал по дому, жене и детям. И, приняв на грудь, решил, что облегчит свои страдания, если для профилактики устроит взбучку вон тому еврею, то есть Ситону. В результате буян получил парочку хороших нокаутов. Причем последний, как показалось удирающему с места происшествия Ситону, привел к сотрясению мозга после удара о булыжную мостовую. Позже, сидя на станции Грейхаунд с дешевым чемоданом под мышкой и дуя на сбитые костяшки пальцев, Пол думал «Так вышло не потому, что я сильнее. Просто из нас двоих я оказался злее и трезвее. К тому же мне было на все наплевать, а ему нет».