Игуменья подумав, отрицательно покачала головой.
— Среди здравствующих послушниц есть Евлалия, Евдокия…
Александра Ивановна посмотрела на дочь, держащую за руку Тосю, и решилась:
— Сегодня ночью я говорила с монахиней, она представилась мне Евстолией.
Игуменья, казалось, не удивилась, как будто это было обычное дело.
— Мы поговорили, — осторожно продолжала Александра Ивановна, — и она сказала мне, что внучка моя, Тося, наша Тосечка, может поправиться, если останется здесь на время.
Александра снова посмотрела на дочь, боясь, что та, как обычно, скажет что-то откровенно грубое, какой-нибудь лозунг про пережиток или опиум. Но та молчала, размышляя над сказанным.
— Матушка Евстолия вам сказала? Она вам во сне привиделась? — уточнила игуменья.
— Нет. Я говорила с ней точно так, как сейчас с вами. Что Вы думаете об этом, матушка? Я была уверена, что разговариваю с человеком из плоти и крови, — сказала Александра Ивановна, — С кем же я говорила?
— На всё воля Божия! — уклонилась от ответа. игуменья, — если надумаете остаться — хорошенько подумайте, жизнь в монастыре трудная. Даром кормить не смогу.
— Я согласна, — тихо отозвалась Катя, — ради своей девочки я готова на всё! — и она поцеловала Тосю в светлую макушку.
Девочка заворожённо смотрела на большую яркую шоколадницу, которая, сев на могильный крест, распустила крылья. Катя не могла не заметить, что взгляд девочки осмыслен и она в первый раз за последнее время проявила заинтересованность. Это ещё больше укрепило Катю в правоте принятого решения, ей стало намного легче и спокойнее.
Пожар
Бабушка вернулась в Краснохолмск одна. Нужно было продать дом, чтобы на вырученные деньги купить жильё поближе к монастырю. Она не стала просить много, поэтому покупатель нашёлся быстро. Оформляя бумаги в горсовете, Александра Ивановна столкнулась с неприятным типом, который, едва завидев её, скрылся за дверью знакомого ей кабинета, где теперь висела новая табличка «Начальник горсовета Плешков А. Д.»
За день до отъезда Александра Ивановна навестила могилу внука, прибралась там. Возвращалась с кладбища по улице Коминтерна. Возле дома Краузе она остановилась, огляделась по сторонам, и, перекрестившись, скрылась в тёмном дверном проёме.
Она бродила по залитым закатом комнатам, и ей чудился плач младенцев. На глаза навернулись слёзы — она вспомнила матушку, которую безуспешно пыталась воскресить в памяти всю жизнь. Сейчас она увидела силуэт, тенью отразившийся на одной из стен, и была уверена, что это её мать Аксинья. "Мама!" — она протянула руки, но тень медленно растаяла вместе с последними всполохами заката. Александра Ивановна вышла затем, чтобы вернуться, когда наступит ночь.
Этот дом был ей ненавистен. Она жаждала уничтожить его и подготовилась заранее. Вернувшись, Александра Ивановна приволокла с собой большую канистру керосина. Чемодан поставила недалеко от лестницы, ближе к двери. Облив деревянные подпорки, свернула из старой наволочки жгут. Запалив его, бросила в угол. Сильно полыхнуло, огонь стал подниматься по остаткам обоев наверх, к скелетированному потолку. Женщина подхватила чемодан и поспешила на выход, но тут произошло непредвиденное: рухнуло перекрытие, закрыв ей путь к отступлению.
Дом не собирался отпускать её.
Сзади вовсю бушевало пламя. Женщина, закрыв глаза, молилась, готовясь к лютой смерти, сожалея лишь об одном: что не сможет теперь купить жильё для Кати и Тоси — хорошо, что хоть позаботилась оставить деньги в камере хранения и отправить им письмо.
«Мама!» — крикнула она, почувствовав, что огонь совсем близко — «Прости ему! Дети ни в чём не виноваты, мама! Господи! Помилуй рабу твою, Аксинью!»
Лёгкие ожгло горячим воздухом, Александра Ивановна закашлялась, сознание вот-вот покинет её, облегчив страшный конец. Внезапно кто-то взял её за плечи и вытолкнул наружу…
Впоследствии она так и не смогла вспомнить, как оказалась во дворе. Сидя верхом на дымящемся чемодане, пожилая женщина наблюдала, как огонь уничтожает проклятый дом. Вскоре стали собираться жители городка, но никому не пришло в голову тушить пожар — люди молча наблюдали агонию дома.
Когда подъехали пожарные, тушить уже было нечего — чёрная крыша рухнула, навек похоронив под собой все тайны доктора Краузе.