Дочка, обменивавшаяся любезностями с пациентом, извинившись, выбежала из комнаты. Она скоро вернулась, неся поднос, на котором стояла большая эмалированная миска с водой. Прооперированного уже не было.
Девушка подошла к отцу: «Всё готово. Можете мыть».
Краузе сидел, безвольно опустив испачканные кисти рук, на кончиках пальцев застыла зловонная грязь. Он был мёртв.
Поднос выпал у девушки из рук — миска, расписанная подсолнухами, звякнув, опрокинулась на пол, обдав ноги покойника водой.
Эту смерть долго обсуждали в Холмах. «Бог шельму метит», — говаривала дородная казачка Наталья, качая на руках племянницу Сашу. Наталья имела в виду незаконную деятельность Краузе — будучи на редкость брезгливым, он, тем не менее, не гнушался такого страшного греха, как убийство младенца в утробе матери, и многие знали, что за определённую плату он брал этот грех на свою лютеранскую душу.
Наталья воспитывала деток, оставшихся сиротами после одной из таких «операций».
Однажды к Краузе пришла беременная женщина по имени Аксинья, уже имевшая четверо душ детей. У неё сильно тянуло живот, и, хотя срок был небольшой, живот выглядел огромным. Доктор не любил детей — особенно нищих, считая, что они непременно вырастают ворами и убийцами. У Аксиньи недавно умер муж, и немец, с отвращением глядя на её живот, сказал: «Двойня. Чем кормить собираешься?». Вдова, склонивши голову, молчала. Он тоже молчал, а потом взял да и предложил ей «операцию» бесплатно. Женщина заплакала, а Краузе спокойно ждал, глядя на неё равнодушными, выцветшими глазами — знал, что она согласится.
После «операции» Аксинья пришла домой, легла и больше не встала. Говорят, что отец Григорий отказался её причащать, хотя она и каялась. Аксинья прокляла Франца Краузе со всеми его потомками, а через несколько часов маленькая Сашенька, а с ней ещё трое деток, остались круглыми сиротами.
Вот тогда-то, Наталья, не имевшая своих деток, и взяла весь выводок к себе. Добрая и весёлая была женщина! Вырастив с мужем Иваном детей сестры, Наталья умудрилась под старость зачать своего. Маленькая Дарьюшка родилась крепкой и здоровой, и приёмные дети Натальи взяли моду баловать её — кто пряник принесёт, кто куклу, кто красивый лоскуток.
— Мотри, мать! Ить задарят совсем! — ворчит, бывало, Иван. А сам улыбается.
Прошли годы. Дарьюшка уехала в Москву учиться на врача, да и застряла там, превратившись в Дарью Ивановну. Александра Ивановна видела «младшенькую» последний раз на похоронах Натальи, своей приёмной матери.
Бабушка надела платок и вздохнула, посмотрев на Тосю, всё так же безучастно сидящую на кровати. Предварительно дав соседке, что оставалась приглядывать за девочкой, несколько советов, поцеловала внучку, перекрестила, и направилась к двери. Сердце было не на месте.
Она шла к зданию горсовета для разговора с большим начальником. Отсидев длиннющую очередь, Александра Ивановна наконец оказалась в просторном кабинете, на двери которого висела латунная табличка «Начальник пос. совета Лазарев И. И.»
— Александра! Ба! Вот это сюрприз!
Навстречу ей поднялся тот самый И. И. — а именно её младший брат Илья Иванович. Они не виделись очень давно, если не считать похороны Миши, но там было не до задушевных разговоров. Да и Илья стал большим начальником, свободного времени у него не было даже на то, чтобы обзавестись собственной семьёй.
— Илюшка! — Александра Ивановна обняла брата, звонко по-русски расцеловав его в щёки. Ей стало совестно оттого, что не навещала его, пока не потребовалось:
— Я ведь к тебе по делу, Илюш, вот ведь как. — Она опустила глаза.
Илья Иванович, конечно, знал обстоятельства гибели внучатого племянника, и про Владлена знал (даже пытался заступиться за него), но выслушал сестру не перебивая. Она говорила страшные, небывалые вещи, ему сначала даже показалось, что сестра повредилась умом от горя, потеряв внука, но её спокойная манера говорить, и чистый, лишённый признаков безумия взгляд успокоил его. Илья с детства привык доверять старшей сестре.
Этот дом нужно снести, — завершила Александра Ивановна свой рассказ, и он, кивнув, решил не откладывать дело в долгий ящик: снял конусообразную трубку тяжёлого аппарата, покрутил ручку.
— Барышня! С Движко соедините. Да. Жду… — Он достал портсигар, вытащил папиросу, закурил.
— Игнат Игнатыч? Лазарев говорит. Здравствуй, дорогой. Игнат Игнатыч, что у нас с застройкой на Коминтерна? У меня там дом один, как бельмо на глазу, одни неприятности. Страшное дело! Что?
Было слышно, как Движко что-то объясняет Илье Ивановичу, сестра не слышала, что именно, но, судя по вытянувшемуся лицу брата, сразу поняла, что имеются к сносу дома серьёзные препятствия.