— Да какой там к черту краеведческий музей! — крикнул в трубку Лазарев. — Дом в аварийном состоянии, под снос. Ну и что, что там.… Как ты сказал?…Понял. Понял. Ладно. И ты будь здоров, Игнат Игнатыч.
Илья Иванович оторвал рожок от покрасневшего уха и выдохнул:
— Этот дом хотят реставрировать. Помнишь там, когда мы были детьми ещё, собирались всякие…— он понизил голос до шепота — нигилисты и морфинисты? Теперь говорят, что это был первый в области революционный кружок, сиречь подпольная организация. И в районе есть мнение, что теперь в этом доме будет музей Революции имени Клары Цеткин!
Александра Ивановна лишь всплеснула руками. Помолчали. Наконец, она поднялась:
— Ну что же, пора мне, Илюшенька. Да и тебя в приёмной полно народу дожидается, — сказала она. — Ты заходил бы к нам, а? Пирогов напеку. Приходи в воскресенье, Илья!
— Я… не могу, — выдавил из себя Лазарев. — Прости Саша. У меня тут под боком крыса сидит из района… Я к тебе, а он — донос в райсовет: мол, так и так, был в воскресенье в доме гражданки Афанасьевой, посещающей молельный дом! И мне плохо, и тебе аукнется.
Александра посмотрела на брата с плохо скрытой жалостью и, поцеловав его на прощанье в жёсткую, подёрнутую, словно инеем, щёку, пошла к выходу.
— Саша! — услышала она у самой двери и обернулась.
— Пирожки с капустой напеки, и с грибами. И ватрушки не забудь: они у тебя — объеденье!
Илья Иванович улыбнулся, и, закрыв глаза, помотал головой, словно разгоняя аппетитные воспоминания: «Во сколько приходить-то?»
Наследство Лизхен
Отец ошибался насчет Лизхен — она оказалась не так чувствительна: по крайней мере, к его смерти. На похоронах не проронила ни слезинки, зато беседовала с пастором до самого вечера и на поминальной трапезе обнаружила недурной аппетит. Организацию похорон взял на себя похоронный дом «Юкельзон и сыновья», услуги которого обошлись в копеечку (зато они умудрились за сутки отыскать настоящего лютеранского пастора!), но фроляйн Краузе не стала экономить на памяти родителя — благодаря ему, она становилась единственной наследницей вполне ощутимого состояния.
Но и Лизхен просчиталась насчет своего папеньки! Толи старик предчувствовал скорую смерть, и его угнетали видения, о которых он как-то пытался ей рассказать, толи хотел зло посмеяться над дочерью, за то, что была абсолютно равнодушна к медицине, сейчас уже не установишь. Но когда адвокат, старинный приятель Краузе, откашлявшись, прочел последнее волеизъявление её отца, Елизавета Францевна ощутила, что земля уходит из-под ног, по вискам бьют огненные молоточки, и шатается, словно хлябь небесная, лепной потолок казённого кабинета:
«…Всё моё имущество, включая закладные и ценные бумаги, и пятьдесят тысяч наличными, завещаю приюту св. Петра в Мюнхене. Дом в Холмах и клинику (аптеку), основанную в нём, со всей меблировкой, а также коляску и пару лошадей, оставляю своей жене, Марии Краузе, доказательства смерти которой до сих пор не были обнаружены. До тех пор, пока моя жена, Мария Краузе не предъявит права на дом и клинику, вышеозначенное имущество принадлежит моей дочери Елизавете Краузе».
Справедливости ради стоит отметить, что данное завещание стало неожиданностью не только для бедной Лизхен, но и для некоторых людей, проявляющих к её наследству определённого сорта интерес. После оглашения завещания помощница столичного адвоката получила серебряный рубль за ценные сведения.
Лидия Криворучко, заплатившая за информацию немалую для себя сумму, тут же бросилась бегом на Сиреневую пятнадцать, где после очередной пьянки приходил в себя её любовник — пьяница и альфонс Сенька Колос, тот самый пациент немецкого доктора, что флиртовал с Лизхен за пять минут до кончины её отца. Узнав, что «папаша Краузе» умер, оставив, скорее всего, дочери недурное наследство, Сенька решил жениться на ней, справедливо рассчитав, что состояние доктора — недурная компенсация за наружность бедной Лизхен.
— Вот! — Лидия затрясла перед лицом сожителя сложенной в дулю кистью. — Накось выкуси! Иди, голубчик, иди. Бросай свою Лидушку, бросай — беги к этой немчуре драной!
Сенька крутил нечёсаной башкой и никак не мог взять в толк, о чем толкует любовница. Он тупо уставился на фигу, маячившую у него перед глазами, и, икнув, стукнул по ней лбом так, что Лидочка вскрикнула от боли.
— Ирод проклятый! Ты же с этой руки жрешь! — крикнула она в сердцах, но тут же осеклась и запричитала: — За что же ты меня, Сенечка, так обидел? На кого ты меня променял, родимый? — Семен выпятил грудь в засаленной майке, о которую имел обыкновение вытирать руки после еды, снова громко икнул и воззрился сердито на Лидию.