Фото с просторов Интернета
Пирожки получились на славу, румяные: с капустой, картошкой и грибами. Были и ватрушки с творожным впёком. Катерина расставляла чашки, весело гудел самовар. Александра выложила часть своей диковинной выпечки на большое деревянное блюдо, прикрыла чистым рушником. Она подошла к внучке и протянула ей крашеное в луковой шелухе яичко: «Христос воскресе!»
Катя бросила греметь чашками и повернула к матери рассерженное лицо:
— Мам! Ну, опять ты за своё! На работе итак все косятся из-за твоих религиозных пережитков! А Тося вернётся в школу? Ей же там житья не будет! Зачем ты это делаешь?
Александра Ивановна поджала губы. Она хотела возразить дочери, как вдруг: «Воистину воскресе!» — звонким голоском сказала девочка.
— Тося! Тосечка! Девочка моя! — бросилась к ней Катя, но девочка снова смотрела сквозь неё, держа в руках яичко, святить которое Александра Ивановна ездила накануне за тридцать вёрст.
Послышался негромкий стук в дверь, и на пороге возник Илья Иванович, чисто выбритый и в новом костюме. Под мышкой он держал коробку конфет и бутылку водки, и Катя поставила к чашкам три рюмки.
Илья Иванович всех приветствовал и долго вытирал ноги. Наконец, снявши кепку, сел за стол. Катерина подала к пирожкам чугунок с дымящейся картошкой, поставила миску с кислой капустой и прошлогодними огурцами.
— Угощайтесь, дядя Илья. Что-то Вы совсем нас забывать стали, — сказала она.
— Много работы, Катюша, — отозвался Лазарев, разливая водку. — Ну? Со свиданьицем?
Выпили, закусили. Александра Ивановна положила всем картошки. Тося все ещё держала в руках крашенное в луковой шелухе яичко. Заметив его, Илья Иванович опомнился:
— Так Пасха же сегодня, да, Александра?
— Христос воскресе! — вместо ответа сказала старуха.
— Воистину! — Илья встал, подошел к сестре и трижды расцеловался с нею — к большому удивлению Кати.
— И угораздило же меня прийти к тебе в Пасху! — пытался взять шутливый тон Илья Иванович. — Теперь точно пойдёт донос. До самого Сталина… Эх! — Он снова разлил по рюмкам и взял солёный огурец.
— Не того ты боишься, Илюша, — сказала Александра Ивановна брату, но почему-то посмотрела на дочь.
— Как? Дядя Илья, ты веришь в Бога? — наконец решилась спросить Катя. Вместо ответа Лазарев показал ей маленький, почерневший от времени крестик, поцеловал его, и убрал обратно.
— Но ты же партийный! — Катя смотрела на дядю расширенными зрачками. — Как такое возможно?
Лазарев грустно ухмыльнулся:
— А так… Иуда я. Искариотский… Да и, если кто прознает, что я сиживал за праздничным столом на Пасху, считай, что я уж беспартийный. — Он опять потянулся за бутылкой.
— Погоди, ты! Не части! — остановила его Александра. — И напраслину-то на себя не возводи — ты много сделал для людей, Илюша. Время страшное!
Повисла тишина… Часики тик-ток… тик-ток… тик-ток…
— Я вот ещё что принёс тебе, Саша, — вдруг нарушил тишину Илья. Он достал из-за пазухи серый конверт, перевязанный бичевой. — Думаю, тебе будет очень интересно.… Это выписки из архива, — он замялся, — церковного и нашего. Вот, возьми.
Он протянул ей конверт, и Александра заметила, что рука его дрожит. Не глядя сунула она конверт в карман фартука, и, подперев лицо рукой, совсем, как тётка Наталья, сказала:
— Ты ешь, Илюша, ешь! Соскучился, небось, по моим пирожкам?
Тайна доктора
Фроляйн Краузе долго приходила в себя после оглашения завещания. Она осталась ни с чем! Нищая! Дом… Она не сможет продать его, ибо согласно завещанию он принадлежит её матери, которая исчезла пять лет тому назад.
— Лизавета Францевна! — услышала она сквозь сон голос Кузьминичны. Открыв глаза, она увидела озабоченное лицо старухи.
— Что случилось, бабка? — равнодушно спросила Лизхен. — Как посмела войти без стука?
Кузьминична обиженно поджала синюшные губы.
— Простите меня, старую. Грешным делом подумала… Тут до Вас приходила… Ваша матушка.
Лизхен вскочила как ошпаренная.
— Где она? Ты уверена, что матушка?
Лизхен схватила старуху за грудки и посмотрела ей в лицо: