— И что?
— А то, что немецкая овчарка тебя обратала. Не зря, значит, бабы с утра об этом судачили. Вчера у нее был?
Зуев скрипнул зубами:
— И вчера был. И надо будет — еще пойду. А вы вот не трепите лучше…
— И я об этом же, — насмешливо протянул Кобас. — Ходить ходи, только поаккуратнее.
Полупрезрительное слово «суслик», обидевшее Швыдченку, вертелось на языке и просилось с особым, подчеркнутым смыслом вылететь и сейчас, вылететь и ударить улыбающегося снисходительно дядю Котю в лицо. Но Зуев держался. Еще очень свеж в памяти был разговор его в райкоме. Он звучал в ушах интонациями, голосом Швыдченки, убедительностью мысли и убежденностью секретаря. Зуев не перестраховывался. Нет. Он только все время заставлял себя помнить, что дядя Котя говорит так не по злобе, а от незнания, порождающего недоверие к людям. Но он в конце концов не выдержал.
— Это безнравственно! — взорвался Зуев. — Я могу привлечь…
— Куда? К чему? — также насмешливо, деланно удивляясь, перебил Зуева Кобас.
— К партийной ответственности! — сузив глаза, грозно и многозначительно отозвался Зуев.
— А за что? Что гулять с немецкой овчаркой не разрешаю? Так я и не запрещаю! Совет только даю: соблюдай осторожность…
— Старый хрыч, — неожиданно для себя выпалил Зуев. — И что только плетет? И откуда что берется?
Кобас громко и противно захихикал, безнадежно махнув рукой на Зуева.
— Да ты же сам только что признался… Вернее, под твердил разговорчики, какие я уже сегодня краем уха слышал… Промежду наших, на фабрике…
— Я же о работнице твоей, профсоюзный ты бюрократ, говорю с тобой! При чем тут мальчуган? При чем, как ты намекал, мое пролетарское происхождение? И что вообще у тебя на уме?
— Я бюрократ… — набычился дядя Котя. — А вот ты кто? Подумай об этом. Это тебе не вредно — подумать… при твоей-то должности!
Но, вспомнив, видимо, что они идут в райком и что он хотел использовать Зуева для других целей, дядя Котя смущенно замолчал. Неудачное выступление на конференции, причинившее ему немало мук и гвоздем сидевшее в голове и сердце, на давало Кобасу покоя. «А как, — подумал он про себя, — оценивает Зуев мое выступление на конференции? Спросить? Нет, не стоит. Молод, многого еще не понимает, да и не поймет, ежели мы, старшие товарищи, не поучим таких шпингалетов понимать». Его магнитом тянуло в райком, но, попав на «бытовой конек», Кобас уже не мог остановиться.
— Знаем, знаем, чего вступился…
— Ни черта вы не знаете! — вскипел Зуев. — И не знаете и не понимаете того, что и немецкие дети на нашей земле — наши, советские дети… И я от своего не отступлю…
— Ну хватит об этом, — буркнул дядя Котя, поймав себя на мысли, что подумал о себе во множественном числе, и, обтирая ноги о половик перед дверью секретаря райкома, добавил: — Этот вопрос в фабкоме разберем… Еще чего не хватало — тащить в райком.
Они вошли к Швыдченке.
— Нет, не в фабкоме. Вопрос принципиальный, я его по-партийному и решить хочу. А кстати, и за сплетни…
«На рожон прет, — подумал опять Кобас. — И дьявол меня с ним вместе занес сюда… Самого что ни на есть подходящего компаньона нашел, чтобы мириться с Федотом. Выбрал на свою голову… Подведет он меня под монастырь…»
— Здравствуйте, товарищи, — сказал Швыдченко, дружески пожимая руки вошедшим. — Что за шум, а драки нет?
Дядя Котя безнадежно махнул рукой. Швыдченко перевел глаза на Зуева.
Зуев, изо всех сил стараясь быть спокойным и объективным, начал быстро рассказывать суть дела.
— И в чем же ваши принципиальные разногласия? — внимательно выслушав Зуева, спросил секретарь, глядя недоуменно на обоих.
— В том, что детям немецких сожительниц не место в детсаде, — не моргнув ответил Кобас.
— И вы так думаете, товарищ Зуев? — удивленно спросил Швыдченко.
— Нет, на этом настаивает наш предфабкома.
Черные брови сошлись в одну линию над горбатым носом Федота Даниловича. Он молчал.
— А кроме того, когда я сказал, что это не годится, что я… он, — кивнув головой на Кобаса, продолжал Зуев, — он думает, что я из личной заинтересованности…
— Говори точно, — буркнул дядя Котя, — обозвал меня профсоюзным бюрократом, а сам…
— Ну, что я из-за того вступился за ее ребенка, что сплю с ней, — выпалил Зуев.
— Да ты же сам признался. А теперь — на попятный? — удивился Кобас.
— Да вы что? Того? — опешил Зуев и пристукнул пальцем по виску. — Да что же это такое? Вы же коммунист! Вам же не пристало не верить на слово своим… Не доверять…