— Без личной подписи заявителей документы все равно недействительны, — раздался сзади скрипучий голос Гриднева.
— Подписи я вам привезу. Завтра, к одиннадцати, чтобы все документы были готовы. Вы свободны, товарищ майор. — И, резко повернувшись, он шагнул к выходу. Но в дверях ему пришлось остановиться. Там в самый разгар спора появился никем не замеченный посторонний человек. Он стоял в дверях — не входил и не отступал назад, преграждая военкому дорогу. Подойдя почти вплотную к человеку, Зуев поднял на него глаза. Это был Шамрай.
— По вашему приказанию, товарищ военком… — четко начал он.
— Нашел время… — буркнул Зуев.
— Как было приказано, так и явился, товарищ майор, — твердил Шамрай, изображая исправного вояку, а глаза его были со смешинкой, да еще и угарной.
— Ну ладно, пойдем.
Шамрай, посторонившись, пропустил военкома и заковылял вслед.
Вошли в кабинет, и Зуев, не желая сразу давать формальный тон неизбежно серьезному разговору, подошел к окну. Шамрай остановился рядом.
Несколько секунд они молча смотрели на базарную толкучку. Затем Зуев медленно перевел взгляд на лицо друга. Вблизи оно было еще страшнее: синие шрамы, среди которых без всякого порядка пробивались пучки волос, узлы и желваки. На все это было просто физически неприятно смотреть. Особенно на рот, почти совсем обгоревший, с заячьей губой, открывавшей крепкие, лошадиные зубы. Но Зуев пересилил себя и, взглянув прямо в зрачки друга, горько улыбнулся.
Глаза Шамрая были озорные, насмешливые, с огоньком. От него попахивало перегорелым самогоном, и он, видимо, не заметил сожаления и горечи, которые промелькнули во взгляде друга.
А смущение Зуева он понял по-своему:
— Ну так как оно, с бюрократами?
Зуев обрадовался:
— Нелегко, брат… нелегко.
— Это тебе-то? В чинах, с орденами… И на должности. А как нам-то? Нам-то как?
— Понимаю… Но никак не пойму другого: какого черта ты меня дичишься? Друга чего избегаешь?
Глаза без ресниц моргнули и уклонились в сторону:
— Да ведь стыдно…
— А чего тебе стыдно? Солдат, воин.
— А может, и ты такой же: проверять начнешь…
— Я давно проверил.
— В бане, что ли?
Зуев обнял друга за плечо и совсем близко заглянул ему в глаза, лукаво подморгнул и тихо запел:
Шамрай лихо присвистнул и подхватил:
И оба задумались. На свист Шамрая приоткрылась дверь и показалось лицо Гриднева. Увидя спины обнявшихся друзей, он тихо прикрыл дверь.
— У Зойки был? — шепнул ему на ухо Зуев.
— Не был еще.
— Почему не зайдешь? Нехорошо.
— А ты был?
— Нет.
— Для начальства, значит, другие правила… поведения и чуткости.
— Брось ты это «начальство». Какой я вам обоим начальник?
— Ладно, брошу.
— Нехорошо… Девка, друг наш, в беде.
— А кто ей эту беду накликал?
— А те же, что и нам с тобой.
— Ну, мы под немцев не ложились…
— Послушай… Мы же с тобой ничего не знаем о нашем лучшем друге. Друге юности. Понимаешь? Как же мы смеем не доверять, клеймить, бросать грязью?
Шамрай резко стряхнул руку Зуева со своего плеча, но ничего не сказал. Зуев продолжал:
— …Я ведь тоже, как и ты, от неожиданности и даже омерзения какого-то закричал, понимаешь, поначалу. Чуть-чуть не заревел от досады… А мамаша моя как хлобыстнет меня по морде… «Сбежали сами, говорит, женщин, девушек бросили врагу». Подумаешь, и выходит — что и мы в этих делах кое в чем виноваты.
— Мамаша твоя правильная женщина… Но и мы с тобой ничего такого не сделали, чтобы нас… Ты ведь не знаешь: я два раза из лагерей бежал. Я три раза всю Европу прополз, к своим пробивался, к тебе, к мамаше твоей, к Зойке на выручку. Чего же вы еще от меня хотите? А после всего этого в комиссии спрашивает меня такой холодномордый: «Если все, что рассказали о себе, хотя бы на пять процентов правда, объясните: каким же образом вы стоите передо мною живой?» Он недоволен одним: что я — живой. А если я и сам не знаю, как остался жив?
— Ты объяснил ему?
— Объяснил, — угрюмо сказал Шамрай. — Я сказал ему: «А что бы ты, стерва, делал, если б я не остался жив? Ты ведь на том и сидишь, что целыми днями меня точишь. Ну, дай мне машинку, дай девять грамм, и я буду мертв для твоего удовольствия».
По лицу Шамрая пробегали тики, и Зуев понял, что нельзя больше растравлять друга. Он знал, что «фронтовые психи» часто доводят сами себя до припадков. Положив руку ему на плечо, он сжал его сильно: