— Ах ты, плут! — прокричала мама вслед Кириллу, обрадованная, что он жив и здоров. И пригрозила: — Ну, подожди, будет тебе! Видали? — повернулась она к Анюте с Гришей. — Вон как лихо пролетел ваш больной брат. И спина у него разогнулась, не болит. Он вас обманул, муравьишки-трудяги. А вы поверили, за него стали работать. Эх, вы!
— Мы думали, он заболел, а он — обманщик. Он нас всё время обманывает, — обиделась Анюта. — Больше мы ему не поверим.
— Поверите, — сказала мама, — он опять что-нибудь новое придумает. Такой у него характер.
— И почему это он меня обманывает? Я ему верю, а он обманывает. Прямо не знаю почему, — сокрушалась Анюта.
— Потому что у тебя сердце доброе, жалостливое, — сказала мама. — И потому, что ты сама никогда не обманываешь. И веришь другим. Да ты, доченька, не жалей, что ему веришь. Лучше верить человеку, чем не верить. Ему всё равно потом стыдно станет за свои обман. Я вот уверена, что Кириллу сейчас совестно оттого, что он провёл вас с Гришей. Не такой он уж пропащий человек.
— Всё равно больше мы с ним не дружим, — решительно сказала Анюта. — Мы уже не хотели с ним дружить, а он заохал, говорит: «Спина заболела». Нам с Гришей и жалко его стало. Теперь мы не станем с ним дружить никогда!
— Никогда! — так же решительно подтвердил Гриша.
Кирилл вернулся домой вечером. Наверное, как и думала мама, ему стало всё-таки совестно за свою хитрость, потому что он сделал то, чего никогда раньше не делал: он принёс красивую белую кувшинку и, протянув её Анюте, сказал:
— Это тебе.
Но Анюта не взяла, хотя и очень любила белые кувшинки.
— Не нужно нам с Гришей твоих кувшинок. Мы тебе больше не верим. И твоим кувшинкам не верим.
Так сказала Анюта и отвернулась. А в комнате, словно эхо, прозвучали перед смущённым Кириллом Гришины слова:
— Не верим мы тебе больше.
И Гриша тоже отвернулся от него, обидевшись не так за себя, как за Анюту.
ТРИ ВИНЫ КИРИЛЛА
Анюта с Гришей думали, что навсегда рассердились на Кирилла, но они не умели долго сердиться. Им снова захотелось пойти к нему, в его комнатку на чердаке. Там у него было много книг с картинками и подзорная труба.
Они поднялись по лестнице и постучались в закрытую дверь маленькой комнаты Кирилла.
— Открой, — попросила Анюта. — Пусти нас.
— Некогда мне вам открывать, — отозвался Кирилл. — Я в подзорную трубу лес разглядываю. Отсюда сверху хорошо всё видно.
— Нам тоже хочется посмотреть в подзорную трубу, — сказал Гриша. — Пусти нас.
Вместо того чтобы открыть дверь и позвать к себе близнецов, Кирилл, сам не зная почему, заупрямился.
— Вы ещё не доросли смотреть в подзорную трубу. Я вам дам, а вы разобьёте. Как я тогда буду на звёзды смотреть?
Анюта с Гришей потоптались у закрытой двери и понуро спустились вниз по лестнице.
— Опять он нас не пустил, — сказал Гриша.
— Пойдём в свой зелёный дворец, — сказала грустно Анюта. — Никогда он нас не пускает, — пожаловалась она на Кирилла. — У него книжки красивые, а он не даёт нам.
Ничего нам не даёт. Лучше мы больше не пойдём к нему. Правда?
— Не пойдём, — грустно согласился Гриша.
Они очень обиделись и ушли в свой зелёный дворец, который был тут же во дворе, под старой ракитой. В солнечную погоду в нём прохладно и уютно. Можно там прятаться и в дождливую погоду, если дождь не очень сильный. Ствол у ракиты высокий и весь укутан густыми тонкими ветвями, которые опускаются сверху до земли. Их так много, что они образуют живой зелёный занавес. Если раздвинуть свисающие ветки и заглянуть, что там за ними, то можно увидеть, что за ними настоящий сказочный дворец, где всё зелёное: и крыша и стены. Зёлёное и прозрачное.
Когда Анюта с Гришей забираются в свой дворец, никто снаружи их не видит. А они видят всех. И всё знакомое в этот момент кажется незнакомым и необычным.
А перед входом во дворец висит зелёный флажок, на котором вышит крупный муравей с лопатой. Бабушка с умыслом вышила на флажке такого муравья. Пусть её внуки растут трудолюбивыми, как этот муравьишка с лопатой.
Анюта с Гришей думали, что теперь уж они никогда не станут больше разговаривать с Кириллом. Но он сам подошёл к зелёному дворцу, раздвинул ветки и сказал близнецам, будто вовсе до этого не прогонял их: