Он начал торопливо рассказывать, что с ним случилось, как он оказался на дне ямы.
— Я шёл, и вдруг земля провалилась! — возбуждённо говорил он. — И небо сразу пропало. И солнце. — И, вспомнив, как ему было страшно, Тимоша поёжился.
— Мы так за тебя волновались! Особенно бабушка, — говорила тётя Лиза Тимоше. — Пошли скорей, скорей домой.
И, не отпуская от себя Тимошу, она пошла с ним впереди.
Папа освещал дорогу фонарём, выбирая тропинку поудобней. Сзади всех понуро плёлся Кирилл.
Вот, наконец, показался и дом на пригорке. Он был весь освещён. Бабушка включила свет во всех комнатах, чтобы дом был виден издалека и не сбились бы с дороги мама, папа и Тимоша с Кириллом.
Сама бабушка стояла на крыльце, пристально вглядываясь, не мелькнёт ли среди деревьев огонёк.
— Огонёк! Это папин фонарь! — обрадованно вскрикнула Анюта, которая тоже не ложилась спать, хотя глаза у неё были сонные.
— Наконец-то! — облегчённо сказала бабушка. — Идут.
Она обняла Тимошу, поцеловала его и с беспокойством, как и мама, расспрашивала:
— Жив? Руки, ноги целы?
— Жив, — улыбнулся Тимоша.
— Ах ты, бедняга! Устал, намаялся за день, — пожалела его бабушка. — Ну, пошли теперь чай пить. Мы вас тут ждём.
И бабушка пошла в дом, а за ней все остальные. Одного только Гриши не было. Он уснул в бабушкиной комнате, прислонившись к спинке дивана.
Кирилла не опрашивали ни о чём. Он сам заговорил, когда уже все расходились спать.
— Я хотел сразу пойти к Тимоше, а Каллистратыч попросил; «Отведи, выкупай Звёздочку». Потом ребят встретил. А когда вспомнил про Тимошу, темно стало. Я побежал к нему и вернулся: страшно было около могилы пройти.
— Выходит, виноват во всём Каллистратыч, — сказал папа, — Я считал, что он хороший человек. А он послал тебя на речку, вместо того чтоб Тимошу пойти с тобой выручить. Плохой же у тебя друг.
— Нет, что ты! — испугался Кирилл. — Он хороший друг. Только он про Тимошу не знал, я ему не сказал. Думал, сам успею. Ничего не случится.
Папа нахмурился и молчал. И все молчали.
— И ты мог так поступить? — огорчённым голосом, наконец, сказал папа. — Эх, сынок! Обидел ты меня. Как же ты так мог?
Папа проговорил эти слова тихо, и глаза у него были грустные — грустные.
Он никогда не наказывал ни Анюту, ни Гришу, ни Кирилла. Он даже сердиться, как следует, не умел. И сейчас не рассердился, а разволновался и говорил с такой горечью, что Кирилл чуть не заплакал.
— Как же ты мог оставить человека? Он тебе верил. Ждал. А тем временем ты лихо скакал на Звёздочке. Героя, наверное, изображал… А ведь это предательство, — сказал папа.
— Нет! — закричал оскорблённый Кирилл. — Это не война. А я не предатель.
— А, — махнул папа безнадёжно рукой, — хоть сейчас и мирное время, всё равно это предательство.
— Нет! Нет! Я не предатель! Нет! — доказывал Кирилл. — Я никогда им не буду!
Его щёки горели, а большие голубые глаза потемнели от обиды и были полны слёз. Он бросился из комнаты. Лучше бы ему тут на месте умереть, услышав такие слова. Тогда папе сразу станет его жалко. Он скажет тогда: «Прости, сынок, за обиду. Ты не предатель, я не хотел тебя так назвать». Но папа молчал. Он вышел из комнаты и долго ходил по двору, не возвращаясь в дом.
Неспокойно было сегодня в доме с аистами, всегда мирном и добром. Тревожно.
НОЧНЫЕ РАЗГОВОРЫ
Да, неспокойно было в доме. Бабушка вышла на крыльцо, заговорила с папой:
— Жалко мне Кирилла. Не просто от отца услышать такие слова. Обидно.
— Он заслужил их, — ответил папа. — Сейчас он Тимошу бросил на произвол судьбы. Завтра ещё кого-нибудь подведет. И вырастет человеком без совести и чести. Я знаю, ему сейчас тяжело. Но зато он научится оценивать свои поступки. В другой раз этого не сделает.
Мама вздыхала. Ей тоже было жалко Кирилла, но она понимала, что папа прав и не время сейчас утешать Кирилла. Она даже сказала:
— Как мне с тобой трудно, Кирилка. Прямо руки опускаются. Не знаешь никогда, чего ждать от тебя.
И не пошла его утешать, как бывало раньше, если он вскакивал из-за стола, на кого-нибудь обидевшись; он был обидчив.
Мама заглянула к Тимоше. Он ещё не ложился спать, сидел у окна и смотрел в сад. Из лесу доносился голос филина: то ухал, то хохотал. Не по себе становится от такого уханья и хохота. Тимоша вздрагивал всякий раз, заслышав этот странный голос ночной птицы.
— Тимоша, — шёпотом окликнула его мама, — так поздно, а ты не спишь. Все уже легли.