— Ну и обжора! — удивился Кирилл.
Но воробьёныша не сконфузили слова Кирилла. Он считал, что так и полагается жить. Откроешь клюв, а мама что-то вкусное положит. Тебе только и остаётся проглотить. Вот и не закрывай клюва, жди маму. Воробьёныш-растрёпыш ждал.
Тем временем мама-воробьиха накинулась на краюху подсохшего хлеба. Над краюхой уже трудилось с десяток воробьёв. Каждый отщипнёт по крошке и отлетит в сторону, пока не проглотит. И снова набрасывается на краюху, большую и общую.
Мама-воробьиха решила отнять общую краюху. Она бойко растолкала всех и вцепилась в краюху, пытаясь оттащить ее своему растрёпышу. До чужих ей дела нет.
Воробьи возмутились. Разве им тоже не хочется есть? Кусок большой, всем хватит. Они так распалились, расшумелись, что даже забыли, кто настоящий виновник. Все совестили друг друга, доказывая свою правоту, толкались. А один воробей наступил другому на ножку!
И никто не заметил, что на них надвигается чудовище, которое пыхтело, звенело, грохотало и было похоже сверху на великанскую гусеницу.
Воробьёныш-растрёпыш раньше всех услышал грохот и побежал. Размахивая крылышками, неловко и неуклюже бежал рядом с рельсами, забыв, что хотя и не очень хорошо, но всё-таки умеет летать. И что было бы безопасней отлететь в сторону, чем бежать по соседству с бегущим по рельсам чудовищем.
Вдруг всё стихло. Воробьёныш остановился, усталый и ошеломлённый всем происшедшим. К нему подлетела перепуганная воробьиха, которая думала, что больше никогда не увидит своего сына.
«Чуть-чуть он меня не догнал! Ох, я чуть жив! Но я жив! Жив!» — поняв, что он жив, обрадовался воробей.
«Жив, сынок! Жив! — подтвердила счастливая мама, оглядывая его со всех сторон. — Жив, и все пёрышки целы».
Налетели другие воробьи. Забыв про раздоры из-за краюхи, они сочувствовали, ахали, расспрашивали:
«Жив? Ты жив?»
«Жив! Жив!» — отвечает за него радостная мама.
«Сам не верю», — ликует воробьёныш. И рассказывает, ужасаясь, как чуть-чуть не догнало его чудовище.
«Чив! Чи-во такое он выдумывает, — посмеялся старый воробей. — Ни-чи-во! Ничего особенного не случилось. Гусеница бежала по рельсам, — рассудительно говорил он. — Она только и умеет бегать по рельсам, а летать не умеет. Разве она может догнать настоящего воробья?»
И старый воробей засмеялся. А другие воробьи вдруг почувствовали себя обиженными: они, оказывается, попусту волновались за воробьёныша. С ним не могло случиться ничего страшного. Воробьи осуждающе смотрели на сконфуженного растрёпыша и, повторив хором: «Ну и фантазёр! Ну и трусишка!» — улетели.
Кирилл рассмеялся. Он хотя и не понимал воробьиного языка, но догадался, о чём они говорят. Ни о чём другом они и не могли говорить в этот момент. Ведь это было событие в их воробьиной жизни. Особенно в жизни воробьёныша-растрёпыша.
— Московский скорый пролетел, — сказал дядя Егор прямо над ухом Кирилла.
— Ой, — спохватился Кирилл, — а я и не успел посмотреть на него!
Смешно подумать, за воробьями и поезда не заметил. Оказывается, и обыкновенные воробьи интересны, а он-то раньше этого и не знал. Что, мол, на них глядеть: маленькие, серенькие, шумливые, ничего нет интересного.
А вот сегодня Кирилл даже забыл посмотреть из-за них на дальние поезда. И про цирк забыл. Воробьи ему своё воробьиное представление устроили и очень развеселили.
— Пойду домой, уже поздно, — сказал он.
— Приходи, когда захочется. Посмотришь на поезда, — пригласил его дядя Егор и спросил: — А отец всё с пчёлами?
— Да, — ответил Кирилл и сразу как-то поскучнел. Вспомнился ночной разговор с отцом.
Дядя Егор не понял, отчего так поскучнел вдруг Кирилл. Он не знал, что произошло тут неподалёку от разъезда с Тимошей и Кириллом. Не мог же Кирилл сказать ему об этом. Тогда б, наверное, и дружбе их конец.
Не давали ему покоя папины слова. Он казнил себя за свой поступок ещё больше, чем мама, и папа, и бабушка. Ведь близкие люди умеют прощать. А Кирилл сам себя не прощал.
— Кланяйся своим, — сказал дядя Егор.
Кирилл кивнул в ответ и заторопился. Велик летний день, да и он кончается. Пора домой.
ПОДАРОК