К двадцати пяти годам у неё так и не было ни нормальной, по душе, профессии, ни ухажёра. Сразу двоим она подчиняться не смогла бы, просто не достало бы сил. Ей хватало отца. Втихомолку рисовала (сохранилось несколько ранних работ — своеобразный броский стиль, напоминающий графику Юрия Анненкова). Много читала. Закручивала медные кудри в тугой «бублик». Интеллигентная девушка из интеллигентной семьи. Обычно именно таким, вроде бы и умным, и талантливым, от природы не достаёт некой силы душевного кровотока, и как-то всё у них не складывается, всё выходит анемично и тускло. А тут ещё такой папа.
И вот — Урал. Несмотря на непривычный всепроникающий холод (быстро дали отдельную квартиру, но на первом этаже старого купеческого особняка, промозглую даже летом, а зимой дома вовсе приходилось ходить в валенках), Полина была рада переменам — надеялась, что как-нибудь всё само собой утрясётся, только бы не снова школа.
Утряслось. Отец возглавил мастерскую «***скпроект», созданную специально для строительства более полусотни зданий в округе только открытого, с иголочки, политеха — от пригорка с главным институтским корпусом до самой железной дороги, на месте покосившихся бревенчатых срубов и чахлых северных огородов уже взмывали к небу, пусть пока только в мыслях, переносимых на чертежи, торжественные призраки многоквартирных домов, школ, общественных бань, библиотек, клубов, кинотеатров. Мастерская размещалась почти рядом с домом, по левую сторону от того самого политеха, в незадолго до войны выстроенном конструктивистском здании с огромными окнами. И как-то само вышло, что отец устроил Полину в мастерскую машинисткой. Так называлась должность, а на деле, кроме перепечатывания смет и прочих документов, было «принеси-подай», поиск чертежей в огромных картонных папках, даже заточка карандашей. Но Полине нравилось. Бумага и карандаши — это было привычное и родное.
Тогда же родители всерьёз обеспокоились полнейшим отсутствием женихов на горизонте. Отец всюду быстро обрастал полезными знакомствами — и вскоре в друзьях семьи уже ходила солидная пожилая пара со взрослым сыном. Его звали Митя. На пару лет старше. Румянец, плечищи. Спелая рожь, кровь и молоко. Офицер, фуражка с васильковой тульёй. Отцу он весьма понравился. Полина всё понимала и очень старалась, чтобы ей он понравился тоже.
Был уже апрель — по неимоверной здешней грязи выбирались в театр, в кинотеатр. Поначалу Полине пришлось по душе то, что Митя оказался совсем не гневливым. Был внимательным, всё замечал: какое настроение, здорова или приболела. Интересовался. Так душевно было, прямо кино. Пока не оказалось, что теперь он знает всё, где тонко и больно, и при случае может так ткнуть словом, что лучше бы, ну честно, по-простому, кулаком. У Полины были некрасивые зубы, щелястые, будто деревенский забор, и только Митя мог заметить: «Поменьше улыбайся, не красит». Или, посмотрев её рисунки, сказать: «Хорошо, но проку — как в летошнем снеге, лучше пироги пеки».
Что ж, у каждого свои недостатки, думала Полина и терпела. Полюбить Митю было заданием — примерно как сделать уроки. Она изо всех сил старалась проникнуться к Мите хотя бы симпатией, но как-то не очень получалось.
Путь куда угодно лежал мимо строек. Они были повсюду. Именно там Полина впервые увидела военнопленных — а в мастерской ещё и много слышала о них. Больше всего, разумеется, было немцев, так много, что итальянцы, венгры, румыны были не в счёт. Каждое утро их колоннами, под конвоем, выводили на работы из расположенных у самого города лагерей. К немцам здесь давно привыкли. Рассказывали, эти колонны появились ещё в войну, когда жестоко голодали все — местные тоже — и мальчишки зло швыряли в немцев камнями, а некоторые женщины кидали в колонны куски хлеба.
Само собой, немцев ненавидели, но как-то неконкретно, обще — к этим, высоким, гоготливым, одинаково стриженым, голым по пояс (в конце мая вдруг ненадолго ухнула странная, очень тяжёлая при здешней влажности жара), соблюдавшим на стройплощадках невообразимый порядок — ни одной бесхозной доски, ни одного лишнего кирпича, да ещё споро и дельно работающим, слово «фашисты» не применялось почти никогда, разве что в запале. Работники они были и впрямь отличные. В мастерской рассказывали — на все площадки только один раз прокололись, криво сделали карниз, так от замечания прораба старший немец в бригаде пленных, краснорожий белобровый верзила, прямо-таки взъярился, хватанул топор и кинулся — нет, не к прорабу, а по стремянке к злополучному карнизу, и всё срубил, пока штукатурка не просохла. В тот же день карниз немцы переделали. Очень их оскорбляло, если им русские указывали на ошибки в работе.