Весь день Валерий ходил смурной, работал через силу. А вечером пропал. Куда вышел? Когда? Никто толком ничего сказать не мог. Решили, что в город сбежал. Одно только смущало — рюкзак с вещами и телефон остались в комнате.
Сергей по настоянию жены позвонил в полицию, но те отмахнулись:
— Может, выпил где у соседей, да уснул. Может, ушёл к женщине какой. Вернётся! Взрослый мужик, не ребёнок, ну, вы чего?
Валерий не вернулся ни на другой день, ни позже. Работа продолжалась, тем более, что Сергей вызвал на подмогу с соседнего села мужичка. Тот приехал на тракторе с навесным ковшом. Сергей радовался, подмигивая жене:
— Теперь вмиг всё сделаем! Ковшом — это тебе не лопатой ворочать.
Немного поработав, трактор ударился ковшом обо что-то твёрдое. Сначала подумали — камень. Начали расчищать вручную.
— Мужики, это не камень, — охнул один из рабочих, отступая в сторону. — Это череп. И ещё… тут кости.
— Вот чёрт! — выругался бригадир и сплюнул сквозь зубы. — Не останавливаемся, — скомандовал он, подумав. — Кости вытащим. Вот, сложите всё в мешок. Пусть хозяин участковому снесёт — сами разберутся, что с этим делать.
Рабочие переглянулись, но возражать не стали — деньги за работу обещаны немалые, а кости… Ну, мало ли? Может, с войны ещё тут лежат. И всё-таки, работа не ладилась — копали вяло, без охоты, без задора. Тракторист — тот и вовсе отказался продолжать, буркнул что-то под нос, собрался и уехал. Так, ни шатко, ни валко, работа всё же продвигалась. Рабочие растеряли весь задор к концу второй недели — все были измучены непонятными снами, дарящими вялость и тоску на весь день, но отказаться не решались, тем более что и Сергей без дела не сидел, работал наравне с остальными, а зарплату сбежавшего Валеры пообещал разделить между оставшимися.
Карина тоже с головой погрузилась в труды: высаживала под окнами цветы, выкрасила яркими красками заборчик, ставни, стряпала, убиралась, стирала — одним словом, делала всё, чтобы отвлечь себя от слов старушки, запавших в память накрепко. Но, услыхав как-то разговор рабочих о том, что «под землёй что-то ворочается, будто просыпается», не выдержала, и решила разыскать бабку Алевтину. Оставив Сергея с рабочими, Карина отправилась к дому, где, по словам соседки, жила Алевтина.
Покосившийся домик стоял в глухом переулке. Резные ставни были распахнуты, чисто вымытые стёкла глядели на гостью, сверкая солнечными бликами. Старушка, должно быть, увидела Карину в окошко — та не успела подняться на крыльцо, как дверь со скрипом распахнулась.
Карина поздоровалась и, с трудом сдерживая дрожь, пробормотала:
— Вы были правы, что-то не так с землёй на нашем участке. Я теперь это чувствую. Я хочу знать, что случилось там, где мы строим бассейн.
Алевтина долго молчала, глядя сквозь Карину, будто что-то видела за её спиной.
— Знать… значит слышать, — проговорила старушка задумчиво и перевела взгляд на гостью. — А слышать — значит помнить. А чего эта земля не терпит — так это памяти. Она хочет забыть, утопить в себе, не выпуская наружу боль, которой пропитана.
— Расскажите, прошу вас. Это касается жизни моей семьи, — сложив руки в мольбе, Карина посмотрела в добрые глаза Алевтины. Старуха спустилась с крыльца и присела на лавку под окном, жестом приглашая Карину занять место рядом.
— Расскажу, раз пришла, чего не рассказать-то, — вздохнула Алевтина и с жалостью посмотрела на осунувшуюся женщину. — Только как бы поздно не было. Ох-ох-ох, зря вы не послушались. Много лет назад на вашем участке стоял барский дом. Владельцем был помещик Емельян Корешков — человек жестокий, без стыда, без жалости. Очень он любил власть, но ещё больше любил видеть страх в других. Его любимой забавой было устраивать казни. Не на площади, конечно, не при всех, — а тайком, в подвале. Да шила в мешке не утаишь, все об его зверствах знали. Знали и ещё пуще боялись. Так вот, в том самом месте, где вы землю потревожили, у него была яма — глубокая, камнем выложенная, с железными кольцами по стенам.
— Камера? — шёпотом спросила Карина, чувствуя, как тело немеет от страха.
— Камера, погреб, клетка — как хочешь назови. За любую провинность — посмотрел ли кто не так, споткнулся ли при барине, или просто тот не в духе проснулся — люди оказывались внизу. Без света, без пищи. Он называл это «изгнанием невежества». Часто спускался сам — с плёткой, с клинком. А иногда дождётся, когда у пленника разум за разум начнёт заходить от голода и страха, сядет наверху, у ямы, и шепчет, шепчет что-то, пока тот, обезумев выть не начнёт да об стену голову разбивать.