Анастасия Степанова
Дом с облаками
Сделка
Ключ застрял в скрипящем замке с пятого раза. Я толкнула дверь плечом, и она, с трудом преодолевая гору хлама перед собой, открылась.
Мой дом. Вернее, то, что от него осталось.
В воздухе висела тяжёлая, сладковато-горькая пыль запустения, смешанная с запахом плесени и чего-то протухшего. В гостиной, где когда-то стояла бабушкина софа и папин мольберт, зияла дыра на месте телевизора. По полу, линолеум, который был испещрён тёмными пятнами, тянулись следы от волочившейся мебели. «Присмотрите», — сказала я тогда, уезжая на первый курс. Дядя Коля и тётя Люда, папины друзья. Они присмотрели. Спились и разворовали до нитки.
Из института я вернулась не с дипломом хирурга, а с чемоданом книг и ощущением, что жизнь дала задний ход. Папа, мой чудаковатый, помешанный на облаках художник, теперь рисовал их на бумажках в шестом отделении областной психушки. А я стояла посреди руин своего прошлого, без работы, без дома, без ориентиров.
— Лена! Боже, правда ты?
На улице, у подъезда, ко мне подлетел Алекс, мой бывший одноклассник, теперь упитанный и розовощёкий, с дорогими часами на запястье. За ним, улыбаясь, шла Анна, наша общая подруга. Они выглядели как глянцевая открытка «Идеальная семья», случайно занесённая в этот увядающий город.
После чая в их уютной, пахнущей корицей и благополучием квартире, Алекс перешёл к делу.
— Лен, ты же медик. Отличный медик, я знаю. Помоги одному человеку. Он... спивается. Медленно, но верно.
— Алекс, я не нарколог, — устало ответила я. — Я даже работать-то толком не устроилась.
— Я помогу с работой! — он оживился. — У меня связи в «Горздраве» мегаполиса. Хирург как ты там нужна, как воздух. Контракт, хорошая зарплата, общежитие. Всё. Но помоги ему. Он не просто друг. Он... как брат.
В его глазах была неподдельная тревога. И жалость. А я в тот момент была слишком опустошена, чтобы отказываться от любой соломинки и любой цели. Жалость — отвратительное, но сильное чувство.
Квартира Питера находилась в новом элитном доме, том самом, который, как я помнила, строила компания «Строй-Вектор». Его компания. Дверь открыл Алекс своим ключом.
Запах ударил в нос первым: перегара, затхлого пива, несвежего белья и старой еды. В просторной светлой гостиной царил апокалипсис. Пустые и полупустые бутылки, как мёртвые солдаты, выстраивались вдоль стены. На дорогом кожаном диване горой лежала грязная одежда, на стеклянном столе — окурки в пепельницах и тарелках с засохшими остатками пиццы. Обои на одной из стен были испещрены какими-то непонятными расчётами и кривыми рисунками маркером.
И он сидел посреди всего этого. Сидел на полу, прислонившись к дивану, в мятых дорогих трениках и футболке, и смотрел в окно пустым, ничего не отражающим взглядом. Его светлые волосы были сальными и спутанными, щетина почти переросла в бороду. Но черты лица, этот упрямый подбородок и разрез глаз... сердце сжалось болезненным, забытым спазмом.
Питер. Мой Питер. Первая любовь, первая боль, первый предатель. Тот, кто уехал в столицу после школы, не оглянувшись, и чьи редкие письма становились всё холоднее, пока не иссякли совсем.
— Пит, смотри, кого я привёл, — бодро, но с ноткой напряжения сказал Алекс.
Питер медленно, как будто с большим трудом, перевёл на нас взгляд. Он скользнул по Анне, по Алексу, и остановился на мне. В его мутных голубых глазах что-то дрогнуло. Сознание, будто сквозь густой туман, попыталось выплыть на поверхность.
— Лена? — его голос был хриплым, неиспользуемым инструментом. — Врач... Ты же хотела быть врачом.
— Стала, — коротко ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Я оглядела его с чисто профессиональной оценкой: тремор пальцев, одутловатость лица, слабость в мышцах. Это было уже далеко не начало.
— Врач, — он усмехнулся, и это было жалкое, горькое подобие улыбки. — Отлично. Можешь выписать мне что-нибудь... чтобы не так тошнило по утрам?
— Я не для этого здесь.
— А для чего? — он с вызовом посмотрел на Алекса. — Спасать душу? Утеряно. Искать смысл? Не найдётся. Родители за границей, заводы, пароходы. Брат... — он замолчал, и по его лицу пробежала тень настоящей, острой боли. — Брат героически тянет всё на себе, больной, святой человек. А я вот так. Потому что могу.
В его словах не было злобы. Была усталая, всепоглощающая жалость к самому себе. Та самая, что разъедает душу быстрее, чем спирт — печень.
— Алекс говорит, тебе нужна помощь, — начала я, делая шаг вперед и наступая на хрустящую обёртку. — Медицинская. Ты отравляешь свой организм. Системно.