е если для этого нужно пройти через ад стыда и страха. Он молча кивнул, глядя в окно. Тошнота никуда не делась. Паника и желание забыться — тоже. Но теперь к этому миксу добавилось что-то ещё. Ощущение, что он, как этот недостроенный каркас, всё ещё стоит. И, возможно, его ещё можно достроить. *** Питер весь оставшийся день молчал, ушёл глубоко в себя, а глубокой ночью он с отвращением смотрел на себя стоя в ванной перед зеркалом, сон снова не шёл: — И это начальник? — на губах появилась злорадная усмешка, он видел всё: свои отросшие патлы, свою неаккуратно подстриженную бороду дрожащими руками, впалые щёки, синяки под глазами не понятно от чего, хотя теперь понятно. — Мерзость! — рявкнул Питер на свое лицо и дрожащая рука в момент сжалась в кулак разнеся зеркало в ванной, слишком громко. Мужчина услышал как включился свет, видимо шум от разбитого стекла разбудил Лену… Стук в дверь был резким, тревожным. — Питер? Ты там? Что случилось? Он стоял, сжав окровавленный кулак, глядя на осколки своего отражения, разбросанные по раковине и полу. В каждом обломке ухмылялась своя собственная, искажённая мерзость. — Ничего, — пробормотал он хрипло. — Просто... зеркало упало. Дверь распахнулась. Лена, в спортивных штанах и футболке, с взъерошенными волосами, замерла на пороге. Её взгляд мгновенно оценил ситуацию: разбитое зеркало, кровь на его руке, его безумные, полные саморазрушительной ярости глаза. — «Упало», — повторила она без интонации. — Понятно. Она не стала читать нотаций. Не стала кричать. Она шагнула вперёт, осторожно минуя осколки, и взяла его за запястье. — Иди. Промоем. Он позволил отвести себя в кухню. Сел на стул, покорно протянул руку под струю холодной воды. Кровь смывалась, обнажая несколько неглубоких порезов на кулаке… Лена молча обработала раны, наложила повязку. Её движения были профессиональными, без лишней нежности, но и без осуждения. — Зеркало можно купить новое, — наконец сказала она, убирая аптечку. — Рука заживёт. А что с тем, кто в него смотрелся, Питер? Он отвернулся, уставившись в темноту за окном. — Ты же видела. Мерзость. Жалкая, ни на что не способная тварь. Тот, кто сегодня на стройке... это был просто призрак. Маска. А вот это, — он ткнул пальцем в сторону ванной, — это реальность. — Реальность — это то, что ты сегодня сделал. Реальность — это то, что ты здесь сидишь с перевязанной рукой, а не пьёшь, чтобы заглушить боль от порезов. Призраки не бьют зеркала, Питер. Призраки проходят сквозь них. Ты — живой. И тебе больно. И ты злишься. На себя. На мир. На меня. — Особенно на тебя, — вырвалось у него с горькой прямотой. — Потому что ты заставляешь меня это видеть. И не даёшь забыть. — Да, — согласилась она. — Не даю. Потому что забытье — это смерть. Медленная, вонючая, но смерть. А я, как ни крути, медик. Я борюсь за жизни. Даже за такие упрямые и неблагодарные, как твоя. Она села напротив него, обхватив чашку с остывшим чаем, который стоял на столе с вечера. Ты знаешь, что я видела в том зеркале, пока оно было целым? Не мерзость. Я видела человека, который попал в катастрофу и выжил, но в страшных шрамах. И теперь боится на них смотреть. Это нормально — бояться. Ненормально — пытаться разбить собственное отражение, как будто от этого шрамы исчезнут. — Что же мне делать? — спросил он с безнадёжностью в голосе, опуская голову на сложенные на столе руки. — Как с этим жить? С этим... ощущением, что всё, что было хорошего, — сгнило. Осталось только это. Лена долго молчала. — Не знаю, — сказала она наконец честно. — Я не знаю, как с этим жить. Я знаю, как лечить печень, как чистить кровь, как налаживать режим. А как лечить душу, которая считает себя мерзостью... Этому не учат в меде. Но я думаю, что начинается это с одного: перестать бить зеркала. Начать видеть в этих шрамах не доказательство уродства, а... отметины о выживании. Ты выжил, Питер. В том аду, который сам себе устроил. Теперь нужно научиться жить с этим фактом. Он поднял на неё глаза. В них не было злости. Была только бесконечная усталость и растерянность. — Я не знаю, смогу ли. — Пока что ты справляешься. Даже сейчас, сидишь здесь, а не в луже крови и виски среди осколков. Это уже что-то. Она встала. — Утро будет тяжёлым. Идём спать. Вернее, пытаться спать. Я сяду в кресло в гостиной, если хочешь. Чтобы не было... слишком одиноко в темноте. Это предложение было неожиданным. Не приказом, а... поддержкой. Он колебался, потом кивнул. Он лёг на диван в гостиной, она устроилась в глубоком кресле напротив, накинув на плечи плед. Свет был выключен, только городской отсвет за окном слабо освещал комнату. — Лена, — тихо позвал он в темноту. — М? — Прости. За всё. И за зеркало тоже. Она не ответила сразу. Потом, уже сквозь дремоту, прозвучало: — Ладно. Спи. И в этой тёмной тишине, под неуверенное дыхание друг друга, они оба нашли каплю покоя. Ненадолго. Но достаточно, чтобы дождаться утра.